Заступник

Вода, холодная как лёд, достаёт примерно по щиколотку. Ветер, порывистый и сильный, почти сбивает с ног. По трапам, под вой сирен и свет прожекторов, спускаются тысячи и тысячи людей. Какие-то солдаты поют полковые песни. Боевые знамёна дивизий развиваются на ветру, а оркестры играют марш. Все шагают в такт, по стук сердца большой единой машины называемой армией. Всё это производит ощущение сплочённости, некой причастности к чему-то общему и великому. До берега было 300-500 метров, но сложность перемещения по мокрому песку делало это расстояние почти марш броском. Всё освещалось прожекторами, и в их свете был едва различим пар от воды. На берегу горели костры, были поставлены палатки и бараки из железа и дерева. Ещë там дежурили сторожевые, они размахивали руками встречая нас. Как только мы вышли на песчаный, покрытый жёлтыми листьями берег, нас, медиков и исследователей, поставили в очередь на распределение по участкам работ. Пока я ждал своей очереди мимо нас проезжала техника, доверху набитая солдатами. Солдаты сидели даже на броне танков, БТРов и БМП. Лагерь напоминал пристанище бездомных, но на глазах он перевоплощался. Буквально через 15-30 мин на берегу появились штаб, медпункт и полевая кухня. С каждой минутой пляж обрастал мешками, палатками и орудиями. Вот и подошла моя очередь. За столом регистрации сидела милая, молодая девушка с голубыми глазами и рыжими волосами. — Предъявите документ удостоверяющий личность, пожалуйста. Достав из кармана широких штанин бесценный документ, я протянул его. — Так… Джо Фур верно? — Да — Медик-исследователь… А звание поручик? —Да, высший научный состав. — Отлично. Ваш пункт работы — медицинский барак номер 5. Отсюда налево и прямо до упора. —Хорошо, спасибо. Идя по вытоптанной дороге, я проходил мимо солдат, готовящих еду на костре, медиков, в наспех поставленных палатках, принимающих первых пациентов. В лагере стояла настоящая суматоха: все бегали, суетились. Майоры и капитаны срывали голоса раздавая приказы солдатам. Единственные, несмотря на, их пожалуй сейчас самую тяжёлую работу, спокойными были егеря. Они быстро рубили деревья, ставили палатки и разжигали костры. Подойдя к бараку номер 5, я потянул за ручку и дверь с ужасным скрипом заржавевшего металла открылась. Изнутри тут же повеяло запахом разных препаратов, стало понятно, что этот барак — местный медпункт. Он представлял собой большое помещение, с тонкими металлическими стенами, заботливо, в три слоя, покрытые утеплителем и стекловатой. Внутри суетились рабочие, рядом медики ставят операционные столы. Стояли уже и первые регистрационные стойки. Уже через 10-15 минут я сидел в тёмном, пропахшем медицинским спиртом, кабинете. Работа моя была несложной, но такой унылой, что я почти засыпал. В основном я принимал солдат, заболевших в пути. Дизентерия, простуда, иногда отравление, в общем, ничего интересного. Ещё в институте я не любил подобную практику, нудная и неинтересная вещь. Больше 3 часов к ряду я принимал пациентов и помогал таскать технику, вся эта сумбурность и внезапность в перемешку с унылостью, рутиной и обыденностью выбила меня из колеи. Наконец меня, похвалив, освободили от работы. Уставший, я вышел из душного помещения на улицу. Здесь меня манило всё. Я так хотел рассмотреть каждую травинку и росинку, дотронуться до каждого дерева. Но усталость валила с ног. Я, шатаясь, дошёл до небольшого взгорка, и сел у дерева на его вершине. Давно стемнело. Луна светит загадочным и таинственным светом сквозь дымку облаков. Всё как будто покрыто занавесом тайны. Эти леса, как таинственная армия, возвышались над полями. Холод пробирал до костей, но и то лучше чем томящая жара бараков. Никогда ещё у меня не ломило тело как сейчас. Разве что прохлада помогала придти в себя. Но здесь, прямо как на корабле, меня вновь стали посещать так надоевшие мне печальные раздумья. Долго ещё я сидел как истукан у дерева, размышляя о своей судьбе. Но это были уже не те разрывающие спокойствие думы. Не те, после которых кошки скребут на душе. Они, сочетаясь с таким приятным, свежим воздухом нового мира, становились обнадёживающе приятны уставшему и отчаевшемуся разуму. Здешняя природа удивительна, она, так похожая на нашу, родную, но отличалась от нее своей нетронутостью. Она была девственна, не угасала, а наоборот — только хорошела. Да, красиво здесь. Никогда прежде я не испытывал таких ощущений благоговения и спокойствия в душе. Мог ли я подумать, что так желаемое спокойствие души, обрету только там, где могу умереть каждую минуту? Здесь моё тело в дискомфорте, ему холодно, больно от мозолей натоптанных в мокрых сапогах. Но душа, в этих местах, она как будто свободна, чиста и нетленна. Она только здесь обрела волю, силу и то вдохновение, какое обычно получает душа влюблëнная. Пожалуй это так. Я правда влюбился, влюбился в эти места. Уже светало. Солнце, ало-розовое, всходило над туманными полями, они рыже-коричневые с чёрными, как шрамы, участками гнилой травы. Редкие лиственные деревья уже почти избавились от своих красочных листья. Только сосны стояли недвижимыми исполинами. Вот так наверное выглядят «мёртвые поля». Но мне это нравится до безумия. Каждая частица моей души пропитана любовью к этим полям, лесам, болотам и каменистым взгоркам покрытым мхом. Уже не помню как дошёл я до своей комнаты в одном из бараков. Так холодно и сыро мне не было никогда, но всё это не важно, когда хочешь спать так, что глаза сами закрываются. Я уходил в сон полон надежд и веры в лучшее, новое, то единственное правильное будущее которое представлял себе. Всё будет Джо… Всё ещё будет… *** Больше недели я нахожусь здесь. Это вовсе не Фоггиленд, но туманы здесь сырые, плотные и непроглядные. Место это называется Нормано-Вуковинской зоной оккупации. Такой перевалочный пункт между мирами. Что-то вроде лагеря переселенцев. Как оказалось, моя работа «исследователя новых миров» заключается в медосмотре солдат и в лечении их от ОРВИ и дизентерии. Настолько скучно здесь, что я даже начал писать стихи, раньше всегда считал это занятием для сентиментальных и ранимых людей. Мне даже стало казаться что у меня получается, но «профессиональная» рецензия коллег бысто положила конец моей карьере стихотворца. Коллеги, к слову о них. В общей массе это матёрые волки, настоящие машины по лечению ну или калечению если не повезёт. Но среди прожжённых жизнью мастодонтов медицины попадаются и такие хлюпики как я. Неопытные, мечтательные, наполненные высшими чувствами любви ко всему окружаещему, в общем «свежее мясо». Несмотря на работу, похожую на каторгу где-нибудь на северо-западе, я ни на что не жалуюсь. Местных тут либо нет, либо почти нет. Их большая часть, некогда здесь проживавшая, была изгнана. Лично не видел ни одного из них. Зато, я приметил много разных необычных растений и насекомых. Помимо привычных нам берёз, дубов, осин, тут высятся огромные деревья с раскидистой кроной и медными стволами. Их листья похожи чем-то на каштановые, а стволы на сосновые. Земля усыпана мелким мхом, какой обычно растёт на северах. Ягод много, разных, разных. Синие, красные и все крошечные. Есть я их не решался, всё же неизвестно ядовиты ли они. Правда, некоторые пытались, впрочем все они становились моими пациентами. Судить о времени своей отправки в Фоггиленд я могу судить лишь из такого разговора, заведённого ранним утром у казарм, с одним моим коллегой. *** — Здравия желаю, ваше благородие! — Вольно. Рад тебя видеть, Островски, есть ли какие нибудь вести от командования? Может стало известно о наших планах на Фоггиленд? — Так точно, ваше благородие! Но вот есть беда. Командование свирепствует. — То есть свирепствует? — Говорят о том, что многие офицеры хотят иметь отношения с местными «куртизанками». Обещали пустить под трибунал за этот проступок. Говорят, вы тоже хотите найти любовь среди местных! — Да нет, разумеется нет. Ну так что там с датами? — Ну… Вроде бы… Генерал Макартур говорил про следующую неделю. — Ох, как замечательно. Значит мы уже через неделю будем там. Разве тебя это не радует? Новые земли, новые формы жизни. Это новый опыт, новые ощущения! — Нет, сэр, у меня жена и двое сыновей! *** Он действительно говорил правду. Многие из тех с кем я мог завести разговор, сообщали что не против завести отношения с местными. Подобные мысли жестко пресекались «миротворцами». К слову о них, это элитное подразделение карательных сил. Они отличаются от них своей степень подготовки. Миротворцы могут выступать и в роли партизанов-разведчиков, и в роли карателей. Также это подразделение славится своим хладнокровием, из-за чего в основном на новые земли отправляют сначала их, и только потом все остальные силы. Сами миротворцы делятся ещë на несколько групп. Самая известная из них — Церни Отряд. Особо безбашенные головорезы, для которых не существует слова «пощада». Такие вот «миротворцы». *** Я скучаю по дому, Аске и тётушке. Даже не думал что эта миссия окажется настолько утомительной. Днём у меня нет не единой свободной минуты. Самое лучшее время для меня здесь, это вечера и ночи. О, этот сумрак, эти закаты, когда солнце в лёгкой дымке заходит за горизонт. Когда сверчки заводят свои протяжные серенады. Когда пение птиц разрезает мёртвую тишину туманных полей. Обычно вечерами у меня есть время отдохнуть от рутины и суеты, уйти в себя и угрюмо перебирать в голове свои мысли, воспоминания ошибки. Сидя на одном из холмов я каждый день мечтаю о чём-то, настолько близком и одновременно бесконечно далёком, о Фоггиленде… Этот мир манит меня. Мне так хочется бежать за этим алым заходящим солнцем, увидеть те земли что видит оно, побывать там и наконец найти свой путь. Я так хочу вот вдруг, просто так, там оказаться, как по мгновению ока, очутиться на той траве, лечь на неё и уйти от всех проблем, томящих мыслях от всего ужасного, злого и несправедливого. Но нужен ли я там? Я иду туда не с пряником, а с кнутом. Вот-вот тысячи сапог солдат будут перепахивать эту землю. А я даже не знаю зачем. Скоро всё внешнее благоухание этих земель будет залито кровью, а идиллия природы разорвана на куски канонадой орудий. Нет, для себя я решил, что я никогда не буду прикладывать руку к этому геноциду, я врач, моё ремесло лечить, всех, каждую живую душу. Для меня нет различия между местными и людьми, моя клятва сильна и нерушима. Всё вокруг: этот холм, поле, огоньки казарм, палаток и заунывные песни солдат по вечерам действуют на меня подобно музе, и я так хочу выплеснуть те эмоции что заперты в моей душе ещё хоть кому-то. Но кому? Я видимо обречён на одиночество, меня никто не поймёт, да и я не хочу чтоб меня понимали. Все кого я встречал до сих пор в жизни не были мне родственными душами. Нет, они не были чёрвствыми или бессердечными, напротив многие сами хотели меня понять, успокоить, помочь. Но я сам всё вечно портил. Я как будто чувствовал что человек не поймёт, не воспримет меня. Лишь однажды, года два назад, когда мне было так омерзительно противно от жизни. Меня пожалуй сломало тогда всё. Учёбы дававшаяся через нечеловеческие усилия, проблемы с деньгами и работой. Да и тогда была убита одна из моих хороших подруг Кетту Калья во время беспорядков одним фанатиком. Тогда я впервые выплеснул все свои чувства, переживания, обиды и боль на бедную мою кузину Аску. О, никогда я этого не забуду. Я, как последний слабак, разнылся, раскис. Но мог ли я представить, что мой столь внезапный нервный срыв доведет саму Аску до слёз? Как она рыдала, и я ведь как эгоист, думал только о себе, ибо и Аска тогда была в таком же как и я состоянии, и ей было трудно. И при этом она выглядела более терпеливой и сдержанной, нежели я. Выходит она сильнее меня? Тогда, я пообещал себе что более никто никогда не увидит моей слабости. Что даже перед лицом смертельной опасности, никто никогда не увидит моих слёз. Разве достоин слабак быть защитником? Разве достоин плакса быть опорой? Вот и теперь я лучше погибну чем прогнусь и стану палачом. Ведь таких как я будут единицы, а палачей всегда будет хватать. Но ночи не вечны, а такая вещь как сон необходимы. И как только дымка на полях рассеивалась и наступала тёмная, холодная осенняя ночь, я уходил к себе в палатку. Я разбил ее прямо у места моей работы, практично и удобно. И вот опять и опять день за днём я жду вечера, только он даст мне свободу. А пока, рутина продолжается. Опять больные, опять простуда, отравление, зубная боль и т.д. Лекарств немного, пичкаешь всех морфием и надеешься на лучшее. В общем трудовым стажем не назовёшь. Ходишь иногда по лагерю и даже обидно, все говорят, смеются, а ты как тень бродишь, осматриваешь больных. Все кого я знал — это доктор Островски да Аркадиуш, но он вечно пропадает на учениях с ген. Макартуром. Островски неплохой человек, но больно скучный и подозрительный. Нет, он примерный семьянин, хороший врач, но вот по званию он рядовой и, скорее всего, ему промыли мозги в командовании. Ему до конца нельзя доверять. Вдруг я ему скажу что-нибудь потаенное, и завтра об этом уже будет знать сам ген. Макартур. Говорить с ним, это как говорить с помощью азбуки морзе. Только чётко, лаконично и по делу. Это наверное хорошо как для военного врача, но так ужасно для тонкой натуры молодого человека вроде меня. Рутина… Опять… Гребаная… Рутина! Каждый день больные, пилюли, запах лекарств. Я ехал сюда для того чтобы избавиться от рутины, а не преувеличить ее. Исследовать, изучать и если уж и сражаться, то не с антисанитарией! Я готов уже был даже отправится на передовую, записаться в «Миротворцы», но меня туда не взяли. Ох, проклятый солдафон Островски. Это наверняка он рассказал комиссии о моём увлечении местными. Они берут только «идеологически верных». О, как я был зол на него. Хотя стоит учесть, я не подходил не по каким параметрам, моя слабая физическая форма и не менее слабая дисциплина решительно преграждали мне путь в Миротворцы. И опять не меня… Я забыт и тут. Неужто я действительно неудачник? Даже моё желание умереть за отечество, оказалось слабей моей беспомощности. *** Всё чаще до нас доходят слухи о сражениях, раненых, убитых. Каждый ждёт здесь своего часа битвы, в предвкушении дыма сражения, запаха пороха, вкуса крови и смерти. И вот, в первый раз, в лучах восходящего солнца, такого алого, что кажется будто оно облито кровью, к нашему берегу идёт вестник ужаса, страха и смерти. Первый плавучий госпиталь, с маршрутом Фоггиленд — НормаВукоЗона — Фоггиленд. Он везёт тех, для кого эта миссия подошла к страшному, кровавому, но закономерному и предсказуемому финалу.