Маечки.

-Ну, что думаешь? -Петров — очень плохой Гоголь. До конца новогодних каникул ещё долго, а вот дел уже как будто не хватает. Потому решили устроить марафон пересмотра фильмов. Начали, по настоянию Онегина, с советских — классика всё-таки, — потом перекинулись на «один дома» и «кошмар перед рождеством», а теперь смотрели то, что под руку попадётся. Володю, как филолога, заинтриговал фильм про Николая Гоголя. Тем более, что совсем недавно вышел — не может же всё быть очень плохо? -Я память себе стереть хочу, — Ленский протёр глаза, поднимаясь с колен Евгения, обречённо вздохнул и уставился на мужчину. — Ещё что-то смотреть будем? -Полпервого уже. Оставь на завтра. Женя положил руку на чужое голое колено, медленно ведя пальцем выше. С каждым пройденным миллиметром пожар в груди Ленского лишь разрастался, грозясь уничтожить всё: от костей до сердца. Онегин же ничего не замечал, находясь где-то далеко в мыслях. Когда очнулся, он убрал руку, легко поцеловал Володю в лоб и удалился в ванную. Лишь услышав шум воды, Вова дал волю эмоциям. Сначала он просто шумно дышал, боясь даже смотреть на место недавнего пожара, после вслух старался успокоиться, раз за разом проговаривая, что ничего страшного не произошло, что никакой это был не намёк и вообще, это он сам себя накручивает. Но аффирмации не сработали — кожа до сих пор горела, а волнение нарастало. Что же необычного? Прикосновение как прикосновение, даже если немного пошлое — ничего не произошло. О чём беспокоиться? А Ленскому было о чём. Хоть они и были вместе почти год, никаким «Содомом и Гоморрой» в их отношениях и не пахло. Им было достаточно мягких прикосновений и нежных объятий. Даже целоваться, а уж тем более по-французски, они стали совсем недавно. Потому к таким «откровениям» Вова был не готов. Слишком медленно и постепенно развивались их отношения, чтобы так внезапно перескочить несколько ступеней. Но, с другой стороны, эта часть отношений манила, подобно запретному плоду в Раю. Ленский был уверен, что Женя не причинит ему вреда, что с ним — его душой, его любовью, его ангелом — он будет нежен и нетороплив; вопрос доверия никогда у них не стоял остро. Почему бы не попробовать? Все знакомые описывали секс как нечто настолько приятное, насколько это вообще возможно; если найти подходящего именно тебе партнёра, то это станет лучшим ощущением в жизни. А у Володи такой как раз есть. Пока Ленский сверлил стену взглядом, ведя внутренние дебаты, Женя уже успел выйти из ванной, сесть рядом, прижав Володю поближе, и вновь легко поцеловать в лоб. -Жень, — заговорщически начал Володя, постоянно ёрзая, - а ты меня любишь? -Что-то случилось? — такие вопросы всегда вызывали у него панику — их ведь не просто так задают. -Просто ответь на вопрос, — Вова жалобно посмотрел на Онегина. Ответом стал медленный нежный поцелуй. Ленский уже выучился этому языку. Женя, в отличии от него, был скуп на слова, предпочитая свои чувства показывать незначительными вещами — чашкой чая, принесённой без напоминаний, поцелуем в макушку или подложенным в рюкзак батончиком со стикером "сьёшь, когда окно будет". Разумеется, в самом начале Володя старался вывести Онегина, разбудить этого медведя из эмоциональной спячки: скандалил и истерил, когда не получал необходимого результата. А после привык. Жене явно непросто говорить о чувствах, а Вова сам уже привык с этому облаку в штанах. Потому Ленскому не составило труда перевести этот поцелуй как:«люблю, мой ангел, люблю». Тогда Вова тоже решил перейти на этот «язык действий»: он выбрался из объятий, сел на чужие колени, обвивая трясущимися руками шею, и прошептал: -Я тоже тебя очень люблю. После этого, переборов смущение, Володя поцеловал Женю в ответ, но уже более развязно, прижимаясь всем телом к нему. Каждый понимал, к чему это идёт, потому Евгений не торопился: сначала нежно поглаживал спину, иногда рукой залезая под футболку, потом медленно перебирал длинные тёмные волосы, что всегда кучерявились, если их не расчесать. -Ты уверен? — непривычно было видеть такое волнение; как бы не навредить, не разочаровать, не испугать. Володя ничего не ответил. Он снял футболку, продолжая целовать Онегина, иногда переходя от губ к шее. Женя дарил ответные ласки: сначала целовал руки, от ладоней доходя чуть ли не до локтей, потом, скинув Вову с колен и уложив его на спину, обцеловывал чужую шею, постепенно переходя к груди и животу. Ленскому ничего не оставалось, кроме как шумно дышать и наслаждаться лаской. Глаза закатывались, едва оставаясь в глазницах, а с губ иногда сходили тихие стоны, которые тот всячески старался заглушить. Он безвольно вытянул руки над головой, иногда хватаясь ими за белые простыни, что теперь словно флаг о капитуляции разума. Каждый поцелуй оставался на коже ещё несколько секунд, он словно горел. Всё меняется слишком быстро — совсем недавно Женя мягко сжимал в объятиях, а теперь терзает кожу, изводя Володю и уже сейчас доводя его до исступления. Они случайно встретились взглядами — дар речи пропал. Между ними теперь лишь искры.

Анечка просила снять маечки Анечка…

Утро для Вовы началось крайне поздно — шторы давно уже были раздвинуты, солнце висело совсем высоко и сияло ярче обычного, предвещая суровые морозы на улице. Зато дома всё также было тепло; как минимум, так Ленскому показалось, ведь он был аккуратно укутан в пуховое одеяло, а сверху ещё и пледом накрыт. Парень повернулся на другой бок, стараясь вспомнить, что произошло ночью. Жени рядом не оказалось — лишь подушка с вмятиной от его головы. Кругом тоже было тихо. Не мог же он уйти — куда? Да и зачем? Володя постарался подняться с кровати, опираясь на одну руку, но в ту же секунду тело пронзила острая боль, которая, словно трещина, пошла от бёдер к спине и плечам. Ленский в ту же секунду рухнул на кровать, громко простонав. Почему-то об этой части ему никто не рассказал. Вскоре с кухни послышались шорохи: звук наливающегося кипятка, стук ложки о стенки стакана, скрип открывающейся дверцы кухонного шкафа. Спустя ещё несколько секунд в комнате появился Женя с кружкой горячего чая. Он поставил стакан на изголовье кровати, после чего нежно поцеловал Вову, согревая его замерзшие пальцы в своих тёплых руках. Перед Володей появилось его родное облако в штанах, но теперь действительно лишь в штанах, даже без футболки. Тогда его взгляд упал на свой же силуэт под одеялом и тот — о, Господи — понял, что всё это время он был совсем нагим. Воспоминания яркой искрой вспыхнули в голове, из-за чего с каждой секундой смотреть на Онегина становилось всё сложнее, а щёки ещё больше вчерашнего багровели. Он не мог сказать и слова — лишь слегка испуганно наблюдать за чужими действиями. -Тебе больно? Я слышал, как ты упал. Можешь сейчас сесть? — Женя был встревожен, ведь произойти могло почти всё, что угодно; поэтому он, как заведённый, полушепотом тараторил. — У тебя пальцы холодные, ты замёрз? Я тебе чай сделал. Выпей — согреешься. После Евгений положил подушку, чтобы было удобно на неё облокотиться, и помог, аккуратно придерживая и осыпая поцелуями, Володе сесть.

Ты так откровенно любишь Я, я так безнадёжно попала Мы, мы шепчем друг другу секреты Мы всё понимаем, и только этого мало

В такие моменты понимаешь, кто рядом с тобой. Древние пословицы ничему не научат, пока сам не пройдёшь по их пути, пока на своей жизни не научишься их мудрости. И, видя, как беспокойно Женя смотрит, то и дело спрашивая о самочувствии, как трепетно гладит его бледные руки, как нежно целует при каждом удобном случае, как клянётся в любви и рассыпается в благодарностях, Володя понимает, что попал. Попал в надёжные руки, что в нужные момент приласкают, защитят, согреют и никогда не бросят. Ленский поставил стакан на изголовье вновь и притянул Евгения к себе, обнимая его за шею. Никогда ещё не было такого греющего изнутри тепла; хотелось плакать от осознания бесконечной любви и преданности. Хотелось бесконечно твердить «спасибо» вперемешку с «люблю», чтобы это никогда не выходило из головы, чтобы тот всегда был уверен, чтобы закрывал глаза, а в ушах все ещё звенело «спасибо» и «люблю».