Уйдём вместе

      Изнуряющая дорога в тишине действовала на Мишу сильнее, чем чувство голода и усталость. Ему хотелось что-то сказать или послушать чужие рассказы, вот только он сам воспротивился этому. Ну и пусть.       Легче было сосредоточиться на боли в ногах и руках, чем на боли в сердце. Миша из раза в раз проклинал себя, когда перед глазами всплывал прощальный взгляд Коли. А ведь он не понял, что это последние секунды жизни его брата. Если бы он не был таким глупым, то понял бы сразу и сказал всё, чего Коля заслуживал услышать.       Но вместо этого Миша промолчал, молчит и сейчас.       Дорога длилась бесконечно долго. Сопящий у него под ухом Татищев только добавлял расстояния. По крайней мере, так казалось Мише. Пусть теперь он был не так сильно настроен на то, чтобы поскорее скинуть ношу, но некоторое раздражение и непонимание заставляло глаза краснеть.       Миша не понимал, почему именно он и Татищев выжили. Что в них такого, что немцы не попали в них? В Колю ведь попали. Но если бы Миша стоял спиной к ним, то именно в него бы стрельнули.       А если бы...       А что бы было....       Всё это мучило его больную голову и воспалённые глаза.       Когда лес сменился полем, которое казалось бескрайним, Миша выдохнул.       Дошли.       Самые последние шаги всегда сделаны на силе воли. Миша почти не чувствовал ног, а руки так сильно затекли, что ощущение острых иголок, впивающихся в кожу, не покидало его.       Единственное, что доказывало заселённость этой деревни, были дула винтовок, направленных на Мишу. Готовность выстрелить ощущается на уровне инстинктов. Прямо как воспалённый разум, пытающийся подкинуть идеи о том, кто убьёт его следующим. Та девушка в кустах или белобрысая женщина у забора.       Но Миша на них не обижался. Он был горд. Как бывший командир он знал, как важна способность отряда быстро мобилизоваться и быть готовым к атаке. Эти женщины были превосходны.       Миша продолжает идти по тонкой тропинке, ведущей в деревню. Он делает вид самого непонимающего и простодушного солдата. Зоркие глаза замечают движение слева, прямо там, где лежит женщина с ружьём.       — Свои, — говорит Миша не тихо, но и не громко.       По едва уловимому шелесту травы ясно, что никто ему не верит. Дуло всё так же направлено ему в лоб.       — У меня раненый солдат, — произносит Миша, и со стороны слышится облегчённый вздох.       Девушки признают в нём советского солдата. Верят, но не до конца. Дуло той женщины всё ещё направлено в Мишину голову, а две молодые девушки подбегают к нему. Для них такое не в первой, но всегда стоит быть на чеку.       — Кто ты?       Златовласая женщина встаёт из укрытия. Если бы Миша не видел агитационные плакаты, зазывающие на защиту Родины, то подумал бы, что именно она должна быть на каждом из них.       — Михаил Юрьевич Московский. Командир одного из отрядов северного направления. Отряд был разбит немцами, в живых остались только я и товарищ Татищев, — слова быстрые, словно выстрел. Миша словно выучил предложения наизусть, так быстро они отскакивают от его зубов.       Женщина фыркает, отставляя ружьё.       — Твари и там побывали.       — Да, мы отбились, но ценой всего отряда.       — Неудачливый же из тебя командир, Михаил Юрьевич.       Пренебрежение, скользящее в её словах Мишу ничуть не пугает, даже наоборот, веселит. После нескольких часов ему нужно выплеснуть на кого-нибудь свой гнев. И пусть это будет лучше она, чем какая-нибудь милая девушка из деревни.       — Какой есть. Товарищ...?       — Калинина Василиса Ярославовна.       — Товарищ Калинина, моему другу срочно нужен врач или тот, кто умеет держать в руках иголку с ниткой.       Смех Василисы громкий, басистый, совсем неподходящий под её прекрасную внешность.       — Так иди и сам зашей его, товарищ Михаил, — скрещивая руки на груди, произносит она. — Уж не этому ли в армии нынче обучают дольше, чем в руках оружие держать?       — Ах, если бы, товарищ Василиса, если бы. Для чего ещё нужно пушечное мясо, как не для постоянных пробежек перед врагами?       На его язвительные фразы Василиса отвечает ухмылкой. Признала за своего — значит, пустит.       — Девочки уже понесли его к медику. К вашему счастью, есть у нас диковинка, которая нынче дороже алмазов.       — Неужто врач с образованием? — удивился Миша.       — Он самый, — гордо пропела она.       Вот уж чем можно удивить военного, так это квалифицированным врачом. И обычный, так сказать, любитель будет счастьем. А если уж и настоящий врач, то везение чистой воды.       — Откуда здесь врач? Ещё и с образованием? — настороженно спросил Миша. — Не немецкий ли?       — Окстись, Московский! — гневно прошипела она, разворачиваясь к нему. — Я похожа на ту, что пустит в дом врага?       Признаться честно, она последняя, на кого бы Миша подумал, если дело касается таких вещей. Василиса выглядела как настоящая воительница. Она бы не сдала своих, даже будь это Миша.       — Откуда врач? — продолжал Московский.       — Родился в Свердловске, переехал в Ленинград. Там получил образование. Началась война и был переведён из города, — из её рта вылетели совершенно отточенные слова, будто она их учила.       — Ленинград? — тяжело выдыхает Миша.       Для каждого советского гражданина это слово имеет сакральное значение, важное сердцу. Связано ли это с тем, что носит оно имя Ленина, или с тем, что это бывшая столица и многовековая история, Миша не знает.       На его слова Василиса сжимается. Ей тоже больно. Миша вздыхает, принимая её. Она впустила его и Татищева, а взамен он станет ей опорой и помощью.       — Москву отвоевали, — с тающей улыбкой говорит он. — Совсем недавно новость пришла.       Василиса поднимает взгляд, упираясь в точку где-то в районе Мишиного лба. Она ищет подтверждение того, что Московский только что сказал правду, а не то, что ей хотелось услышать.       — Не дошли немцы до Москвы нашей, — Миша мягко кладёт руку на её плечо, стараясь сделать так, чтобы она забыла об упоминании Ленинграда.       Но вместо благодарного взгляда или хотя бы отсутствия какой-либо реакции, Миша получает удар по руке, а затем оказывается прижат к стене близстоящего дома.       Не успев даже среагировать, Московский прижимается щекой к тёплому дереву, хлопая глазами.       — Что?...       — Не смей меня касаться, товарищ Московский, — холодный голос Василисы проникает в жилы, заставляя кровь холодеть.       Насиловали ли её? Столкнулась ли она с гнилью мужской натуры?       — Я не собирался делать ничего плохого! — рявкает Миша. На что его лишь сильнее вдавливают в стену.       — Вот и не делай.       Она резко отступает от него, уходя в сторону. Ни слова больше не говорит, лишь кивает, но Миша этого не видит.       Миша не винит её. Скорее даже понимает. Если она сталкивалась с таким, то от любого теперь ждёт предательства всех норм и моралей. Ведь даже советские мужчины такого не чурались.       Миша сплёвывает на землю, чувствуя к себе отвращение. Да и не только к себе, ещё и к остальным. Ему жаль, что страдают женщины и дети в войне, затеянной мужчинами. Ему противно, что он часть этого, пусть и борется за то же, что и Василиса.       — Товарищ, — к нему осторожно подходит худенькая девушка. Она смущённо смотрит на его лицо, а затем быстро отводит взгляд. — Пойдёмте, я провожу вас в вашу комнату.       — Да, — Миша замирает. — Конечно.       Девушка кивает и идёт впереди, но каждый её шаг выверен, словно по математическим формулам. Она идеальный боец, который скрывается под маской невинности.       Видимо, Василиса и правда подверглась насилию. Если бы не подвергалась, то не стала бы так сильно работать над молодыми девушками. Не стала бы делать из них таких же солдат, как и каждый мужчина.       Они могли ответить, в этом и была их ценность. В этом и была их сила.

***

      Юра проснулся не от шатающихся шагов Московского и даже не от его раздражённого фырканья. То, что не давало ему заснуть окончательно, было намного более раздражающим, поскольку являлось не очень приличным.       Кто-то совершенно бесстыдно решил, что может так трепетно и нежно сжимать его ладонь в своих руках. Кто-то решил, что ему позволено это, пока Татищев спит.       После того, как к его ладони приложился чей-то лоб, Юра больше не смог делать вид, что он спит.       Открыв глаза, он увидел перед собой тёмноволосого мужчину, который поглаживал его по ладони.       — Что ты творишь? — заверещал Юра, пытаясь отодвинуться от него, но боль в животе не дала ему этого сделать.       Мужчина вздрогнул, а потом нервно встал и отошёл на несколько шагов назад от кровати, на которой лежал Татищев.       — Прошу прошения... — виновато прошептал он.       Мужчина был больше Юры раза в два. Он выглядел угрожающе со своими большими руками и широкими плечами. В армии таких почитали и уважали.       — Кто ты, чёрт возьми, такой? — с отвращением сказал Татищев, чувствуя, как на него накатывает новая волна боли.       Взгляд этого мужчины сменился на самый несчастный взгляд, который Татищев когда-либо видел. Даже Московский выглядел не так отчаянно, когда Юра спрашивал у него про брата.       — Я врач, — он прошептал дрожащим голосом, совсем неподходящим для такого рослого и сильного молодого человека.       — А зачем ты прилип к моей руке? — возмущённо спросил Юра.       Мужчина промолчал. Юра фыркнул, укладываясь на подушку.       — Юра, ты...       — Откуда тебе известно моё имя? — удивлённо спрашивает Татищев, а потом замолкает. — Московский растрепал?       — Кто?       — Ах, Московский — это... — Юра замялся, стараясь подобрать нужное слово. Но, к несчастью, в голове только «мой командир».       — Я не знаю Московского, — говорит доктор.       — Ну и хорошо, — раздражённо произносит Татищев, прикрывая глаза рукой. Свет слишком сильно слепит их, поэтому хочется спрятаться.       — Юра, ты не помнишь меня? — слабо говорит врач, оттягивая воротник. Он выглядит нервно и обеспокоенно.       Татищев скептически оглядывает его, но в голове не всплывает ничего. Он сильнее вглядывается в черты лица врача, но кроме расстроенного выражения лица этого мужчины ничего не меняется. Юра его не знает.       Он молчит, болезненно сжимая глаза. Этому мужчине по какой-то неведомой причине плохо. Но Юра ничем помочь не может.       — Нет, — просто отвечает Татищев, со вздохом расправляя ноги по кровати. Хорошо, что рана не повлияла на них.       С тяжёлым вздохом врач опускается на табурет, что стоит у кровати. Он прикрывает лицо ладонями, стараясь сдержаться от желания накричать на Юру, который даже не подозревает, а потом, может быть, отчаянно разрыдаться.       В дверь без стука входит маленькая девочка лет семи, она сосредоточено смотрит на стакан с водой, который боятся пролить. Юра удивлённо смотрит на неё, поражаясь тому, как давно он не видел маленьких детей.       — Дядя Костя, учитель сказал передать вам стакан воды, — голосок у девочки тонкий и пугливый. Но смотрит на врача она без опаски.       В тишине слышится громкий вздох и этот Костя отрывается от своих ладоней, натянуто улыбаясь девочке. Он осторожно берёт у неё стакан с водой, свободной рукой поглаживая её по голове.       — Будете воду, товарищ? — пищит она, обращаясь к Юре.       Юра только успевает открыть рот для ответа, как от его глаз девочку завораживает рослый силуэт врача.       — Катенька, принеси, пожалуйста, ещё стакан воды.       Девочка радостно кивает, понимая, что очень полезна и нужна. Она улыбается, а затем разворачивается и уходит, притопывая красивыми туфельками.       И снова молчание. Юра совершенно не понимает, что происходит.       — Я Костя. Костя Уралов, — после долгого молчания говорит врач. Он смущённо прячет глаза, но при этом поглядывая на выражения лица Юры.       — Уралов? — тупо спрашивает Татищев. — Я не помню тебя.       И снова мужчина жмурит глаза, сжимая кулаки до хруста. Юре его даже жалко.       — Мы провели всё детство вместе, — он сглатывает. — Жили в соседних дворах в Свердловске. Юр, ты правда не помнишь?       Юра ломает себе голову, но вспомнить не получается. Да, у него действительно был друг детства, с которым он проводил почти всё время. Но этот высокий и сильный мужчина и есть его друг детства? Разве Костик из соседнего двора может быть этим мужчиной?       — Разве? — недоверчиво спрашивает Юра.       В ответ Костя часто кивает головой. Так, что Юра даже боится за его бедную голову, которая может отлететь от таких сильных кивков.       — Костя? — Юра выгибает бровь, всё ещё не в силах поверить, что встретил своего старого друга.       Костя теперь кивает медленно. На сколько Юра может вспомнить, так он делал, когда был сильно рад.       — Это правда ты? — недоверчиво повторяет Татищев.       — Я. Да, это я.       И тут комнату заполняет смех Юры. Он смеётся от души, которая вдруг наполняется такой сильной радостью, что Татищева едва ли сдерживает боль в животе.       Костя не понимает такой реакции и обеспокоенно смотрит на Юру, но губы его всё же растягиваются в улыбке.       — Вот это ты вырос, Катька! Если бы я тебя увидел в других обстоятельствах, то подумал бы, что ты военный, — утирая слёзы, выступившие от смеха, говорит Юра.       — Это не для меня, — тихо говорит Костя.       — Почему же? — любопытно спрашивает Татищев.       Он не чувствует той неловкости, которая царит между ними. Ему и непонятна скованность Кости. Если Юра рад, то, значит, и Уралов тоже.       — Я не могу убить кого-то своими руками, я слишком слаб для этого.       — Слаб? Да руки у тебя что надо!       Костя скупо улыбается, но улыбка эта не касается его глаз. Глаза сухие и в какой-то степени даже мёртвые. Юра не слишком хорошо разбирается в людях, чтобы заметить это.       — А вот я в лёгкую убиваю этих уродов, — гордо заявляет Юра.       — Да?       Выражение лица Кости не выглядит радостным или таким же гордым за Юру, как Татищев того ожидает. Вместо этого Уралов обеспокоенно смотрит на него, нахмурив брови.       — Разумеется.       — Хорошо, — слишком неуверенно, слишком много сомнений в его голосе.       Почему он такой странный? Юре кажется, что он совсем не похож на того, кем был в детстве. Уж Юрка то не изменился, а вот Костя... С ним произошли такие сильные изменения, что он не был даже внешне похож на себя прежнего.       — Что с тобой случилось, Юр? — задаёт Костя свой вопрос, мучивший его с тех самых пор, как девушки принесли его в комнату Уралова.       — Со мной то? — с горькой улыбкой спрашивает Юра. — Да ничего особенного. Закончил школу, а потом поступил в училище. Дальше... сам знаешь, война пришла.       — Ясно...       — А с тобой? — с энтузиазмом спросил Юра. Если бы он мог, то встал бы и приблизился к Косте, выпрашивая у него рассказ о себе.       — Со мной? — хлопая глазами, Костя выглядел до ужаса смешно.       Юра вдруг понял, что давно так не смеялся. Хотя смеялся. Когда его товарищи из отряда были живы. Но всё это казалось таким далёким от нынешнего времени.       — Да-да, Катька, с тобой. С кем же ещё?       — Когда я уехал из Свердловска в Ленинград, мы перестали с тобой общаться. В Ленинграде я окончил школу, а затем поступил на медика. Когда мне было девятнадцать, началась война в Европе. Я не успел окончить училище, потому что меня вывезли из города под предлогом, что врачи нужнее в Москве.       — Что? Так и сказали? — удивлённо воскликнул Юра.       — Да... Но меня перевели на окраину города, а потом в то место пришли немцы, и пришлось бежать на юг. По дороге я подружился с учителем из Ленинграда, который уводил сирот из блокадного города. Мы долго бродили по лесу, а в конце концов набрели на эту деревню.       Столько интересных событий и такой сухой рассказ. Это было очень похоже на Костю из детства.       — А где этот учитель? — полюбопытствовал Татищев.       — В соседнем доме. Он приглядывает за детьми, потому что хозяйка деревни Василиса не желает, чтобы они мешали девушкам работать.       — Здесь много девушек? — глаза Юры загорелись радостным огнём, а Костины потухли.       — Да, здесь их достаточно.       — Красивые?       Костя замялся, он отвёл взгляд в сторону, стараясь скрыть свой растерянный вид.       — Полагаю, что да, — неуверенно ответил он.       — Вот сказка то! — радостно рассмеялся Юра, но потом сжал брови от боли.       Костя тут же подскочил к нему.       — Больно? Сильно, Юр? — обеспокоенно залепетал он.       Юра в ответ хмыкнул, за что расплатился новой волной боли.       — Юр, как ты?       — Неплохо. Жить смогу.       — Тебе повезло, что пуля так удачно вошла в тело, не задев жизненно важные органы.       — Удачно? — лицо Юры посерело, а сам он скрючился от воспоминаний.       — Да, очень. Это настоящее чудо! — почти радостно сообщил Костя.       — Все мои друзья умерли, а меня спасла удача? На них её не хватило?       Костя замер, его тело пробила мелкая дрожь, а глаза расширились.       — Мне очень жаль, — опустив глаза к полу, ответил Костя. Ему вдруг стало стыдно за что-то.       Юра не ответил, он прикрыл глаза ладонью, а сам стал медленно вдыхать и выдыхать, чтобы наладить дыхание. Картина разрушенной деревни всё ещё стояла перед глазами.       В дверь снова без стука вошла девочка. Катя протянула Юре стакан, но он не заметил этого из-за закрытых глаз.       — Товарищ, возьмите, пожалуйста, стакан с водой, — детский голосок заставил Татищева очнуться.       — Серёжа, не хорошо следить. Твоё поведение вора не соответствует тому, чему так старательно обучает вас учитель.       Мальчик за дверью испуганно подпрыгнул, пугаясь голоса Кости.       Катенька любопытно поворачивает голову в сторону открытой двери, замечая там своего брата. Её косички забавно подрагивают от хихиканья, вызванного поведением её брата.       Юра любопытно следит за детьми, наслаждаясь их наивностью и простодушием. Иногда он завидует им. Завидует тому, что они так невинны и просты. Но потом вспоминает слова Московского о том, что они борются за таких милых и добрых детей, и мысли о зависти сами собой исчезают.       Это просто. Достаточно только раз представить, что Катенька или её брат станут похожи на них с Костей. И тогда Юре делается больно. Жаль, что для него и для Кости не нашлось взрослых, которые были бы готовы отдать за них молодость и жизни.       Брат Кати продолжает поглядывать из-за двери, любопытно рассматривая Юру. Его пытливый взгляд замечает, кажется, всё. И то, как жалостливо на него смотрит Татищев. И то, как он рад, что дети всё ещё не втянуты в войну. Даже если и втянуты, то пока этого не понимают.       — Серёжа, если желаешь поздороваться, то выйди, — строго говорит Костя, и по испуганному виду мальчика сразу ясно, что он подчинится его словам.       — З-здравствуйте, товарищ!       Над его трясущимся голоском и подражанию поведению октябрёнка Юра тихо смеётся, но кивает, приставляя к голове руку.       — Здравствуйте, товарищ Сергей, — как с равным.       Мальчик тут же краснеет, упирая радостный взгляд в пол. Если бы не стоящие здесь сестра и Костя, он бы расплакался.       — Деревню охраняете, товарищ Серёжа? — шутливо спрашивает Юра.       — Д-да.       — Ну и славно.       — А я... Я помогаю Василисе Ярославовне! — в разговор врывается Катя, нервно теребя свою чёрную косу.       — Катя! — произносит Костя, виновато поглядывая на Татищева.       — На войне все важны, товарищ Катя! — Юра салютует ей, а затем улыбается Косте.       Уралову хочется его обнять, хочется так сильно, что он едва ли себя сдерживает. Юрка, тот самый Юрка, ничуть не поменялся с детства. Как любил он детей, так и не перестал.       Глядя на его усталый вид, Костя быстро прогоняет Катю с Серёжей. Ему самому ужасно хочется остаться, но знает, что если сделает это, то не сможет в тишине быть. Ведь здесь Юрка, Юрка Татищев, первый друг нелюдимого и замкнутого Кости.       — Спи, Юр. Тебе нужно спать.       И уходит, потому что лучше будет узнавать всё постепенно и когда Татищев поправится, а не сейчас, когда ему тяжело.       Сжимая кулаки и зубы, чтобы не сказать какую-нибудь глупость, Костя закрывает дверь.