Ради тебя

Картонный стаканчик гулко ударяется о деревянную поверхность стола. Задумчиво поджав губы, он поглаживает большим пальцем шершавую грань ёмкости. Какао, заказанное им самим добрые двадцать минут назад, уже почти остыло, но за это время он, кажется, не сделал и глотка. Странно, но после… произошедшего жизнь кажется кардинально другой. Разумеется, он знал, что после того, что случилось с ним, ничего не будет прежним, однако реальность действительно отличается от его представлений. То, что раньше приносило ему огромное удовольствие, сейчас не вызывает и искорки эмоций в груди. То, что раньше радовало взгляд яркими и цепляющими красками, сейчас кажется тусклым, поддельным, ненастоящим. Всё кажется другим. Да что уж говорить. Он и сам уже другой. Как бы он ни старался, как бы он ни желал, а сущность Ангела, вырванная из его души вместе с нежными крыльями, изменила его самого. Предсказуемо, что после… Падения, меняется всё. У существа Божьего меняется аура, меняется оболочка, причём как духовная, так и физическая соответственно, меняются принципы и характер. Меняется имя. Он не может оставаться самим собой, как отчаянно бы того ни желал — после всего это просто невозможно. С губ, сухих и обкусанных, срывается тихий выдох. Прошло почти полных три месяца с тех событий, но ощущается, что это было только вчера. Он до сих пор ощущает боль — зудящие, медленно заживающие ожоги по всему телу, едва схватившиеся раны на спине, между лопаток. Он до сих пор ощущает страх и отчаяние. Прошло чёртовых три месяца, но его терзания не отпускают его ни на секунду. Ощущение ледяной пустоты внутри напрягает, появление новых нервных мыслей пугает. Всё его естество изменилось, и он старается привыкнуть к этому, старается совмещать со старыми привычками, с прежним стилем жизни. Выходит, по правде говоря, ужасно. Он каждый день вздрагивает, когда видит своё отражение в зеркале. Не то, чтобы внешняя метаморфоза была значительной, но… Со старым телом он проходил более шести тысячелетий, он знал действительно каждый миллиметр своей оболочки, и сейчас даже незначительные изменения бросаются в глаза. Глаза… Ему нравился их прежний цвет — светлый, чистый, голубой с нежно-зелёными вкраплениями, казалось, почти светящийся. Сейчас они потускнели. Потухли. Чистый голубой стал серым, зелёные искры и вовсе исчезли. Его глаза казались ему самому ужасно безжизненными, пустыми. Он старался добавлять в них эмоций, подолгу стоя у зеркала, но ничего не выходило. Ни-че-го. Его волосы потемнели. Конечно, невнимательному взгляду заметить разницу сложно, но он её видит. Ранее белоснежные кудряшки сейчас каждый день сверкают в отражении светлым пеплом. Ему сразу вспоминаются диалоги с Кроули — про чёрное, белое и серое. Тогда ему казалось, что большая разница есть только между чёрным и белым. Остальное почти незначительно, невелико, не имеет смысла. Как же он ошибался. Сейчас ему становится это ясно. Он снова осознаёт, что Кроули был прав. Впрочем, за эти месяцы он понял, что Демон был прав во всём. Ещё он похудел. Осунулся, как после тяжёлой болезни. Его и без того бледная кожа стала ещё белее, щёки впали, а под глазами появились тёмные круги. Ему нравилась полнота его старого тела — ему казалось, что стройность, и тем более худоба не подходят ему. Да и к тому же, однажды искушённый Демоном и попробовавший человеческой еды, он так и не смог разлюбить это. Приёмы пищи стали для него отдельным событием, отдельным чудом света, приносящим удовольствие и моральное удовлетворение. И пусть он и мог частично изменять свою внешность, а значит и хоть как-то контролировать свой вес, он не делал этого. Ну, по крайней мере, в полной мере. Он изменился. Изменился весь — от кончиков пальцев, до измученной сущности. Он сменил должность, внешность, да даже имя. Ох, имя. Очередная злая насмешка от Всевышней, судя по всему. Когда его вытащили из пучин серной кислоты, он был без сознания. Поглощённый страхом, болью, паникой и отчаянием, он не приходил в себя ещё несколько дней. А когда очнулся, обнаружил себя в небольшой сырой комнатушке, в компании с чертёнком, которого он, кстати, уже видел накануне. Кажется, во время покушения на его книжный магазин отрядом Демонов с Шакс во главе. Это существо было непоседливым, болтливым, назойливым и не знающим границ. Поэтому, стоило только Азирафелю подать признаки жизни, его тут же щедро одарили вниманием — Эрик, так звали этого чертёнка, принялся засыпать его вопросами, даже не обращая внимания на то, что Ангел был в премерзком состоянии. Конечно, через пару минут пустой болтовни он заткнулся, но ненадолго. Почти терпеливо дождавшись, пока израненное существо придёт в себя и сможет хоть как-то реагировать и отвечать, Эрик продолжил говорить. Он говорил много, обо всём подряд. О том, как сильно были удивлены все в Аду, когда им пришёл сигнал о новом Падшем… (Оказывается, последний случай Падения был чуть ли не пять тысяч лет назад. Тут Азирафель, превозмогая ураган эмоций и ощущений, в удивлении поднял брови, тихим и хрипящим голосом переспрашивая.) …О том, как Шакс, в компании самого Эрика и ещё парочки демонов низших рангов, прибыла на место его Падения, как его обмякшее тело вытащили из кислоты. Эрик говорил без умолку, но кажется, Ангел (точнее уже Падший Ангел) был даже благодарен ему. Звуки чужого голоса помогали ему хоть немного отвлечься от боли. Его раны, как оказалось, толком и не обрабатывали — банально не знали, как. Будь он в другом состоянии, он, наверное, возмутился бы, что-то бы предпринял, но сил у него не было совсем. Тяжесть прижимала его к любой поверхности, и он только и мог, что морщиться от боли, да тихо и кратко отвечать чертёнку. Тот, в свою очередь, продолжал разговаривать. После того, как Азирафеля вытащили из кислоты, его принесли сюда, где Шакс долго думала, что же с ним делать. В замешательстве были все — все конечно слышали о Падении, но их познания заканчивались исключительно на этом. Большинство Демонов были просто грешниками, после смерти оказавшимися в Аду. Но никто не представлял, что делать с ним. Что ещё смущало Демонов, так это то, что Ангелу буквально вырвали крылья. Это было вообще отлично от предыдущих случаев — до этого у Падших крылья сгорали, обгорали, темнели от воздействия пустоты и кислоты. Но ему их вырвали, безжалостно, без раздумий. Это, как узнал он сам позже, единичный случай. Сейчас он может лишь посмеяться на этот счёт, но вот тогда ему тяжело далось это осознание. Его перетащили в это помещение, и оставили тут, поручив следить за Падшим неусидчивому чертёнку. Когда Эрик закончил пересказывать события последних нескольких дней, он, даже не дав Азирафелю оправиться от уже полученной информации, поразил его снова. — А как тебя зовут? — Что? — Ну. Имя твоё. — Азирафель. — Он в замешательстве. Кажется, они с Кроули известны во всём Раю и Аду, а с конкретно этим Демоном он и вовсе несколько раз виделся лично. — Не-ет. Это ангельское имя. Имя демона какое у тебя? — Имя… Демона? Я не… Не знаю. — Он говорит с трудом, поражённый до глубины души. Имя демона? То есть как это. Неужели Падение изменяет действительно всё? — Тогда давай придумаем. У тебя должно быть имя! Какое ты хочешь? — Мне… Мне без разницы. Выбери сам. — Он осторожно откидывает голову назад, затылком упираясь в сырую и холодную стену. Он не хочет менять имя. Азирафель, ему нравится это имя, его имя! Так его зовут с самого создания! Так его назвала… Она! — Хм… Ала́тум. Что думаешь? — Эрик склоняет голову в бок, выжидающе щурит глаза. Падший молчит, почти целую минуту, думая. Ала́тум… Кажется, латинский язык. — Латинский? Оригинально. А что значит? — Бескрылый. — О. Он замолкает, удручённый таким выбором имени. Очередное напоминание о произошедшем. Очередное напоминание о неизменном. Очередное напоминание об утраченном. Он тяжело вздыхает, чувствуя, что даже это действие приносит ему боль. Он стискивает зубы и шипит, морщится, жмуря глаза. Ужасно, ужасно. Его периодически охватывает страх и паника — что с ним будет дальше? Переживёт ли он вообще эти муки? Почему Она выбрала ему такое наказание? Что с ним сделает Ад? Куча, куча вопросов в голове. Он не знает ответа ни на один. К теме нового имени они с Эриком больше не возвращаются, но кажется, чертёнок воспринял неоднозначную реакцию Падшего за согласие, и после этого называет его исключительно так. Азирафель-Алатум по-началу реагировал неуверенно, не сразу отзываясь на новое имя, но впоследствии ему пришлось свыкнуться. Он тянет стаканчик к губам, намереваясь сделать хотя бы первый глоток. Жидкость жжет холодом нёбо, и сильно горчит на языке — кажется, он всыпал туда уже пакетиков шесть сахара, но сладости не чувствует вовсе. Он тяжело вздыхает, понимая, что его слабое желание насладиться ранее любимым напитком бесповоротно исчезло. Глаза отрываются от деревянной поверхности стола и оглядывают помещение кофейни. Приглушённое освещение создает в заведении лёгкий полумрак, поддерживает почти уютную атмосферу. Стиль оформления стен и мебели добавляют именно этой кофейне узнаваемость и индивидуальность. Из небольших колонок, прикреплённых под самым потолком, льётся негромкая музыка. Она теряется во множестве голосов посетителей, но Азирафель-Алатум всё равно различает мелодию и незамысловатый текст композиции. Подперев холодной ладонью подбородок, он остановливает взгляд на входе. Выбрав в помещении отдалённый столик прямо напротив дверей, он не прогадал — приходящие гости не обращают на него никакого внимания, а вот он сам может без проблем наблюдать за ними. Музыка в колонках сменяется. Предыдущая песня закончилась, и сразу после неё по помещению разливается звучание скрипки. Падший напрягает слух, почти интуитивно вслушиваясь в мелодию. Проходит секунд десять, прежде чем начинают звучать слова. Он снова тянет стаканчик к губам, но рука застывает на полпути.

Angels have fallen, fallen from heaven, Where did they go. No one could save them no one forgave them Their chance to know.

Слова режут сознание ледяным пониманием. Он хмурится, и не сделав задуманный глоток, опускает стаканчик обратно на стол. Злое напоминание от Всевышней? Ядовитая шутка? Попытка надавить на больное? Он не знает. Его внимание рассеивается, и он снова погружается в пелену размышлений, переставая вслушиваться в текст. Голос мужчины-певца звучит отдалённо, словно из-за прочной стены. Он слышит как к скрипке примешиваются другие инструменты, но перестаёт реагировать на них. Всего-то пара строчек, услышанных случайно, переворачивают внутри него всё с ног на голову, заставляя опять поникнуть и напрячь плечи. Слова этой песни напоминают о Кроули. О Кроули, о том ярком, озорном ангеле-звездоделе, который был лишь чуточку любопытнее чем остальные. Он пытался найти ответы на свои вопросы, но Она не оценила такого стремления к знаниям, и наказание настигло светлого ангела. Он Пал из-за несправедливого вердикта, из-за жестокости Всевышней. Он явно не заслуживал того. Азирафель-Алатум вздыхает. Его мысли опять возвращаются к Кроули. Как и каждый день на протяжении трёх месяцев до этого. Стоило ему только выбраться на Землю, для чего пришлось как следует надоесть Шакс, стоило ему только вернуться в Лондон, как он начал поиски Демона. Он, только восстановившись до того, чтобы более-менее твёрдо стоять на ногах, начал блуждать по улицам шумного города, в слепой и наивной надежде встретить Змея-искусителя. Он навострил все свои чувства и ощущения, в попытке уловить, почувствовать хотя бы слабый след ауры Кроули. За шесть тысяч лет они настолько свыклись с запахами, естествами другого, что могли находить друг друга даже в разных странах. Однако Падшему не удалось встретить друга. Сколько бы он не ходил, где бы не искал, нигде не было и слабого следа присутствия Кроули. Словно после их последнего разговора он уехал из Лондона, уехал из Англии, оставил вообще всё и скрылся где-то во Вселенной. Азирафеля охватывала паника, страх, животный ужас, когда он думал о том, что больше никогда не встретит Змея. Внутри него бушевало множество эмоций, стоило только Демону мелькнуть в его сознании, в горле застревало так много слов и невысказанных мыслей, что хотелось кричать. Он пытался успокоить себя, напоминая, что за шесть тысяч лет знакомства они расходились и на целые столетия, но потом всё равно пересекались, и всё было хорошо. Но ядовитый шепот в голове грубо подсказывал, напоминал, что их последний разговор, их конфликт в разы серьёзнее тех, что были раньше. Азирафель-Алатум много думал о том дне. О том разговоре, о тех словах Кроули. Он чувствовал, как вина съедает его изнутри. Он знает, что поступил глупо, вспоминает лицо Демона, обиду в чужом голосе, и ему хочется разрыдаться. Он почти не мог спать последние месяцы — первое время он, конечно же, пытался заснуть, но каждый раз его настигали кошмары. Кошмары о последнем диалоге с Кроули, кошмары о том, что произошло позже. Кошмары о том, как ему вырывают крылья. Он каждый раз просыпался с сырыми от слёз щеками, с дрожащими руками и шумным, сбившимся дыханием. Поэтому уже через неделю бесполезных попыток погрузиться в спокойный сон, он перестал пробовать. Без отдыха и сна его физическое тело восстанавливалось очень медленно. Раны и ожоги совсем недавно только затянулись, но они всё ещё причиняли огромную боль. Его движения были скованными, медленными, но он заставлял себя двигаться хоть немного естественно — раз уж он выбрался на Землю, ему нельзя приковывать к себе лишнее внимание и вызывать подозрения. Он растерянно хлопает глазами, возвращаясь в реальность. Кажется, песня уже заканчивается — проигрыш подходит к своему логическому завершению, да и хоть малейшего намёка на новый куплет нет. Падший вздыхает и решает, что ему пора бы собираться. Смысл сидеть здесь, глупо теребить в руках стаканчик с остывшим какао, и просто тратить время? Именно, что никакого. Он неуверенно поправляет пальто, оглядывает столик, в необъяснимой заминке не решаясь уйти прямо сейчас. Из колонок раздаются последние ноты, и он, всё-таки решительно стиснув зубы, разворачивается на своём стуле, чтобы встать и уйти. И за одну секунду происходит сразу несколько вещей. Прежде чем он поднимается на ноги, музыка в колонках вместо последнего такта вдруг отзывается гитарной партией, приковывает к себе внимание и открыто говорит о продолжении. Но Азирафель не успевает обратить внимание, что мелодия вдруг продолжилась, поскольку он слышит звон дверного колокольчика, и скорее машинально, чем осознанно, переводит взгляд на вход. В груди у него всё переворачивается, дёргается и сжимается, когда он видит, кто зашёл в кофейню. Новый посетитель, отпустив дверную ручку, тут же прячет ладони в карманах узких брюк, его внимательный и острый взгляд, сокрытый за линзами тёмных очков, окидывает помещение. Азирафель узнаёт в каждом лёгком движении гостя его. Кроули. Это, несомненно, он. Яркие, почти горящие рыжие волосы, нахмуренные брови, поджатые в тонкую линию губы. Падший ошеломлённо выдыхает, замерев в своём странном положении — опершись руками на столик и спинку стула, сжимая пальцами картонный стаканчик с остывшим какао — он выглядит до забавного странно, особенно с застывшими на лице удивлением и растерянностью. В голове судорожно, истерично визжат мысли, суетятся, бегают, путаются между собой, не давая Падшему и возможности собраться. Он чувствует, что пальцы охватывает мерзкая дрожь. Он желал встречи с Кроули три чёртовых месяца, а сейчас… Он не знает, что делать. Демон его замечает через минуту после своего появления в заведении. Он задерживается прямо у дверей, и когда только собирается шагнуть в сторону прилавка, его глаза выцепляют среди посетителей Азирафеля. Падший видит, как на лице Змея мелькает множество эмоций за считанные секунды — сначала он поднимает брови в недоумении, потом очевидно щурится в попытке осознать происходящее, а затем озлобленно скалится, нахмурившись. Так и не дойдя до стойки баристы, он круто разворачивается на пятках и виляющей походкой направляется в сторону Азирафеля. Тот сглатывает ком в горле, не моргая прослеживает за движением Демона, и вздрагивает, когда тот резко усаживается на стул напротив. — А-ангел! Какая встреча! Или мне правильнее говорить Верховный Архангел Азирафель? — Змей-искуситель хищно, по-звериному скалится, морщит нос в ядовитой насмешке, и откидывается на спинку стула. — Не ожидал тебя увидеть тут, на земле. Какими судьбами? Азирафель пару секунд молчит, всё так же неверяще глядя на Кроули. Собрать мысли в голове воедино практически невозможно, не то что ответить что-то. Но он заставляет себя собраться, натянуть на лицо привычную слабую, неоднозначную улыбку и неловко пожать плечами. — Здравствуй, Кроули. Я… Рад тебя видеть. — Он пропускает колкие фразы Демона мимо ушей, потому что попросту не знает, что на них отвечать. Он не Верховный Архангел, он даже не Ангел больше. И сколько бы он не представлял встречу с Кроули за последние месяцы, он ни разу не рассматривал вариант о том, чтобы рассказать другу правду. — Ага-а, как же. Слушай, я погляжу, работки у вас там наверху больше некуда, да? Выглядишь ужасно. — Кроули оценивающе вскидывает брови, морщит нос, пальцами постукивая по поверхности стола. Азирафель стушевавшись под чужим взглядом, опускает голову, принимаясь растерянно крутить стаканчик в руках. — Ну-с, как идут дела на новой должности? О. Ох. И что ему ответить? Что всё превосходно? Это будет огромной ложью — Азирафель не знает, как идут дела у Рая, и знать, если честно не желает. Разумеется, он уже почти Демон, и врать ему положено, но… Переступать через принципы и рамки, которые строились несколько тысяч лет очень сложно. Он рвано выдыхает, подкусывает кожу щеки изнутри, и немного помолчав, смазано отвечает: — Я… Не работаю с Небесами. — Относительная правда. Неплохо, Азирафель, неплохо. — Вот как? Неужели ты послушал наконец моё мнение и послал этих подонков куда подальше? Азирафель морщится, чувствуя сквозящую в голосе Кроули обиду. Судорожно думает, что ответить Змею, и неуверенно ёжится. — Вроде того. Я, м-м… Много думал над твоими словами, над тем что произошло, и я думаю, я должен сказать, что… — Он выдыхает, теряясь под тяжёлым взглядом Демона. Даже чёрные очки не смягчали жёсткость и злобу в чужих глазах. Падший ёжится, ведёт плечами, чувствуя, как на спине натягивается кожа и отзывается жгучей, острой болью. Он стискивает зубы, слегка морщится, но тут же поднимает глаза на Демона. Не раскрыл ли он себя? Не вызвал подозрений? — Ну? Не затягивай, Азирафель. У меня куча дел, мне некогда тратить время на пустую болтовню. — Кроули пренебрежительно фыркает, отворачивает голову в сторону, всем своим видом выражая то, как ему безразлично происходящее. Падший слегка дёргается, когда слышит собственное имя — из демонических губ оно звучит колючим, чужим, странным. Он выдыхает, собирая мысли воедино. — Думаю, мне стоило бы извиниться. За то, что произошло тогда. Я… Много думал об этом, и сейчас понимаю, насколько ты был прав. Во всём, в общем-то. — Он шумно дышит, опускает глаза, не в силах больше смотреть на Кроули. Он почти ощущает, как тот разворачивается обратно к нему, долго прожигает взглядом Азирафеля. Пальцы останавливаются, переставая отстукивать своеобразный ритм. — М-м. Ладно. — Ты… Прощаешь меня? — Он непонимающе поднимает взгляд, но стоит ему столкнуться с чужим, пристальным и сердитым, как он сжимается. — Не-а. Ты извинился? Ну, молодец. Рад, что ты понял, что Рай полное дерьмо. Удачи в новой жизни. — Демон небрежно пожимает плечами, всё ещё озлобленно, хищно глядя на Азирафеля. — Послушай, Кроули. Я знаю, что поступил неправильно, но, м-м… — Он замолкает на секунду. Какой аргумент привести Змею, чтобы остановить его? Заставить остаться, не уходить снова? Сказать, что он нужен ему, Падшему Ангелу? Едва ли это измученное, израненное создание нужно самому Кроули. В голове мелькает смутная мысль, и он озвучивает её прежде, чем успевает обдумать. — Небеса что-то замышляют. Метатрон говорил о Втором Пришествии. Грядёт Апокалипсис, Кроули. — Он растерянно выдыхает, поражённый своими же словами. Его голос, кажется, дрогнул в конце речи, но менять уже что-то поздно. — И что? — Ты не понимаешь, Кроули… Они ведь, они… Уничтожат Землю! Уничтожат всё живое! — Он немного наклоняется вперёд, с отчаянием вглядываясь в чужое лицо. Кроули смотрит на него, хмурясь и скрестив руки на груди. — И пусть. Мне-то что? — Он вскидывает брови, словно ему задают настолько глупые вопросы, что и говорить стыдно. Падший мнётся, стараясь вложить в свои слова как можно больше убедительности. — Но мы же остановили прошлый! Неужели ты передумал? Ты же сам старался меня уговорить спасти мир! — Ну остановим мы этот Армагеддон. Что дальше? Они устроят третий, а затем четвёртый. Это будет длится бесконечно, так смысл постоянно заморачиваться над этим? Пусть уничтожат эту жалкую планету и успокоятся наконец. — Демон закатывает глаза, обнажает зубы, выражая всю свою неприязнь. — Но как же эти бедные люди? Они же ни в чём не виноваты? — Азирафель напрягает плечи, сжимает руки в кулаки — когда же успел отставить стаканчик на стол? Непонимание выворачивает его изнутри, по силе соревнуясь разве что со страхом. Что если ему не удастся убедить Кроули? Что, если Демон уйдёт, и он больше никогда его не увидит? — Да плевать мне на них. — Змей отвечает резко и твёрдо, и Азирафель чувствует, как внутри него что-то рушится. Все его аргументы закончились, попытки наладить разговор с Кроули не увенчались никаким успехом, и что ему делать сейчас, он просто не знает. Между ними повисает молчание. Демон снова отворачивается, устремляя взгляд куда-то в окно. Азирафель поджимает губы, нервно теребит пальцами край пальто. Он не понимает, почему Кроули ещё не ушёл. Не понимает, почему сам всё ещё сидит здесь, хотя собирался уйти ещё пятнадцать минут назад. Не понимает, что ему делать дальше. Он ничего не понимает. — Извини. Я… Нам стоило поговорить тогда спокойно, нормально всё обсудить, а не… Так. — Он морщится от собственных слов. Его голос становится тише, хрипит, он тяжело выдыхает, стараясь сохранить самообладание и не разрыдаться прямо тут. Ком подступивших эмоций застревает где-то в глотке, но он игнорирует его. — Я так виноват перед тобой, Кроули. На самом деле, я не заслуживаю твоего прощения, и нет ничего, что оправдало бы меня. Мне… Мне ужасно жаль. И я совсем не понимаю, что мне делать… Сейчас. — Он заканчивает свою мысль, несмело поднимает глаза, и пересекается взглядом с Кроули. Тот сидит молча, поджав губы, кажется, слегка хмурится. Азирафель чувствует, как Демон блуждает глазами по его лицу, и он неловко ведёт плечами. Затем выражение лица Змея едва уловимо смягчается, и он почти неслышно хмыкает себе под нос. — Выпей свой чёртов какао, и пошли отсюда, Ангел. Покажешь мне, где ты сейчас остановился, потому что твой книжный всё ещё занят тем глупым ангелком. — Он почти небрежно взмахивает рукой, в то время как Азирафель едва ли не подскакивает на месте, не веря своему счастью. Кроули всё ещё хмурится и выглядит сердитым, но то, что он сказал ему буквально секунду назад, даёт слабую надежду. Падший почти срывается со своего стула, абсолютно игнорируя ноющие конечности, игнорируя гудящую боль в висках и по всему телу. Сейчас это не имеет значения. Значение имеет Кроули, который дал ему шанс на прощение. И он не будет его упускать. Он хватает стаканчик с остывшим напитком и залпом вливает его весь в себя, сжимая мерзко подрагивающими ледяными пальцами картон. Какао горчит на языке, он немного морщит нос, облизывает губы и поднимает глаза на Демона. Тот стоит и терпеливо ждёт его, но тем не менее всё равно вскинув брови. Азирафель облегчённо выдыхает и, слабо улыбнувшись, кивает, словно сообщая о том, что они могут идти. Кажется, какао даже немного сластит. — Не подавись, ангел. — Демон снисходительно хмыкает, тоже вставая из-за столика. Он оглядывает Азирафеля полностью и поджимает губы. — Ты изменился, Азирафель. Что произошло? — Спрашивает он, когда они доходят до двери. Падший едва заметно дёргается, судорожно пытаясь придумать ответ. Доверие и прощение Кроули сейчас настолько хрупкое, настолько шаткое, что он не может им рисковать. Рассказывать сейчас о собственном Падении, о новом имени, об отсутствующих крыльях слишком опасно. Поэтому он натянуто улыбается, максимально невинно хлопает глазами. — Не понимаю, о чём ты. — Он нервно выдыхает, когда Змей проходит вперёд на улицу. — Ты никогда не умел врать, ты в курсе? Ладно, как знаешь. Садись давай. — Демон забирается в салон своего любимого автомобиля, пока Азирафель неловко замирает на улице. Он шумно втягивает воздух в лёгкие, жмурится на секунду, и потом, слегка дёрнув уголками губ, направляется к пассажирскому сиденью. Этот день оказывается более ярким и насыщенным, чем предыдущие. Этот день поселяет в его груди слабую надежду на то, что всё ещё может быть вполне неплохо. Рёв мотора «Бентли» подсказывает ему, что всё определённо будет хорошо.