Под контролем

О, ч-чёрт. Есть такая штука… Боец, занимающий позицию снайпера, стрелять по врагу должен лишь тогда, когда полностью уверен в том, что его не обнаружат — или же когда дела совсем плохи. Почему? Всё просто. Обнаруженный снайпер — мёртвый снайпер. Его позиция статична. Ему некуда бежать. И как только противник вычислит, откуда был произведён выстрел, он будет обречён. Замечательно. Прекрасно. Соуп в курсе. Соуп и не собирался жать на спусковой крючок. Господи, он ведь даже поверил на какое-то мгновение, что всё закончится хорошо, а миссия пройдёт успешно. Что обойдётся без пиздеца. Только вот где он, где этот ублюдочный стрелок, несколько секунд назад едва не угодивший в Гоуста? Гоуста, бросившегося к ближайшему укрытию — той же палатке, в глубине которой запрятан теперь детонатор. Гоуста, скрывшегося внутри, один на один с ёбаной бомбой. Гоуста, который будь в порядке, будь в порядке, просто, блядь, будь в порядке, я прошу тебя, будь в по молчит в динамике рации. И хуже всего, пожалуй, то, что неизвестный стрелок — не единственный, кто обнаружил вторжение. Прямо сейчас по базе передвигается порядка полудюжины бойцов, Соуп с лёгкостью смог бы снять со своей позиции половину из них, это не проблема, бывало и хуже, вот только невидимый уёбок не прекращает пальбу, и это меняет всё. — Ликвидируйте снайпера, мать вашу! — почти орёт в наушник Рук, пока Соуп судорожно мечется взглядом по округе, выискивая стрелявшего. — Ликвидируйте ёбаного сна… Осекается — на этот раз пуля-из-ниоткуда только чудом не простреливает ему башку. — Мы, бля, пытаемся! — ревёт ему в тон Роуч, Соуп не участвует в обсуждении, Соупу нужно сосредоточиться, нужно взять себя в руки, нужно услышать, что Гоуст жив, но он даже подключиться к приватной линии сейчас не может — не тот приоритет, те драгоценные секунды, что он потратит на соединение, могут стоить кому-то из его сослуживцев жизни. — Я займусь снайпером, Роуч, — выдавливает он в рацию, до рези в глазах вглядываясь в серый монолит зданий к востоку от него самого — судя по всему, выстрелы идут оттуда, — прикрой ребят снизу! Ответного «принято» он уже не слышит, так шумит в ушах кровь. Соуп должен быть сосредоточен на стрелке, но всё, о чём он способен думать, — это «гоустгоустгоустгоустгоуст». И ещё — «как же мы проебались». Прайс уже в курсе, Соуп знает, что он был на линии, когда это произошло; хорошо, значит, парни уже спешат на помощь; но когда она прибудет, эта помощь? Сумеют ли они продержаться до неё? А кроме того… Сирийцы ведь наверняка тоже запросили подкрепление. Грёбаные уёбки! Соуп с силой втягивает воздух через нос. Заставляет себя успокоиться. Приклад в его руках, который он зачем-то поддерживает, как если бы подставки было недостаточно, едва ощутимо подрагивает. Он на крыше, и единственное его укрытие — груда кирпичей; однако снайпер, обстреливающий его отряд, определённо перемещается. Значит, стреляет из окон. Где ты, где ты, ублюдок? Соуп ищет его с жадной яростью охотничьей собаки. — Ну же… — бормочет он себе под нос, и его палец замирает на спусковом крючке. — Покажись, давай… Мысль о Гоусте остаётся там, на периферии сознания, несмолкаемым звоном, сплошной алой стеной. Здесь и сейчас эта мысль способна убить их обоих: Соупа — потому что он выдаст себя и промахнётся, Гоуста — потому что другой, сирийский снайпер может не промахнуться в следующий раз. Кто-то зовёт его в наушнике, но Соуп не слышит голосов, выстрелов и криков за собственным бешеным сердцебиением. Наконец в одном из зданий — пятый этаж, третье окно слева — намечается движение, Соуп щурится, Соуп ловит ублюдка в прицел… Да. Да, это он — снайперку в руках, равно как и ослепившую Соупа на миг вспышку от выстрела, не спутать ни с чем. Сейчас. Сейча-а-ас… Даже неверный выдох может изменить траекторию пули. Позволить противнику уйти. Дать ему, явно нашедшему очередную жертву, возможность убить. — Хер тебе, — шепчет Соуп — и стреляет. Целое оглушительное мгновение мира вокруг не существует. Есть только эта крошечная с такого расстояния фигура в прицеле, фигура, что делает шаг назад и опасно накреняется, как готовая рухнуть балка. Соуп стреляет снова, и она, фигура эта, тяжеловесно падает в тьму заброшенной комнаты позади. Он вдыхает. Он переживает один болезненный удар где-то в горле. Он выдыхает. — Есть, — хрипит Соуп в динамик. — Снайпер снят. — Отлично, — это Роуч, и Соупа прошибает секундным разочарованием, потому что он надеялся услышать вовсе не его голос. — Помоги мне! Дело дрянь, Мит подстрелен, и… — Что? — переспрашивает Соуп одними губами. А потом, не дожидаясь ответа, наставляет прицел на базу. Он ищет вовсе не Мита, пусть даже подобное может показаться кому-то малодушием. Не то чтобы ему плевать. Раз Роуч знает, значит, знают и остальные; Мита наверняка уволок в укрытие его бессменный напарник Рук. Невозможно понять это наверняка в завязавшейся на базе перестрелке, поднявшей клубы пыли и песка. Гоуст, Гоуст, Гоуст. Где он?! — Элти! — практически орёт Соуп в микрофон. — Элти, я тебя не вижу! Ты… — В порядке, — это почти рычание, Соуп уже очень давно не слышал подобных ноток в чужом всегда бесстрастном голосе, его продирает дрожью и — почему-то — мурашками по хребту, у тебя снова сорвало крышу, не так ли, впрочем, сейчас им это только на руку, вся злость и вся сила, что у Гоуста есть, гораздо важнее то, что он жив, что он в порядке, что он не… — Враг слева! — рявкает Рук. — У меня кончаются патроны! И Соуп переключается, и Соуп снимает противника, успевшего загнать Рука в угол, но бешеное тикание часовой бомбы в его груди унимается лишь когда он находит взглядом того, кого искал. Вот он. Лейтенант Райли. Кажется, не ранен. Прячется за одним из массивных жестяных контейнеров, изредка высовываясь и отстреливаясь. В каждом его движении — глухая холодная ярость зверя, что вот-вот сорвётся с цепи. Дерьмо, дерьмо, дерьмо! — Прайс, где подмога?! — вопит Роуч, отстреливающий новых подоспевающих сирийцев. — Мы не сможем их вытащить! Нужен вертолёт! — Три минуты, парни! — зычный голос капитана, который всегда был способен успокоить его, сейчас только рождает в Соупе большую панику: Прайс звучит испуганно. — Продержитесь ещё три минуты! За три, мать их, минуты можно сдохнуть сто восемьдесят раз. После серии трещащих звуков к линии подключается Гоуст. Судя по всему, с его микрофоном что-то не так: слова прерываются помехами. — Мит…много…кро… — говорит он в неразборчивой какофонии шума. — Нужн…рач… Соуп худо-бедно вычленяет из сказанного им главное. И заново находит его в прицеле. Вернее, их обоих — неподвижного Мита и Гоуста, зажимающего ладонью рану на его плече. Крови столько, что даже на штанинах бурые пятна. Соупа начинает мутить. У них мало времени, это он понимает. Трёх минут может оказаться достаточно для того, чтобы они потеряли всех, кто находится на базе, — это он понимает тоже. Соуп жмурится почти до злых беспомощных слёз. Противник рассосался по базе, разбежался по укрытиям — здесь и сейчас снайперская винтовка в его руках бесполезна. И ему ни за что не хватит времени, чтобы добраться до базы, даже если он покинет позицию, нарушив все мыслимые правила и уставы. Что. Ему. Делать. И вдруг происходит это. — Прайс, — произносит Гоуст пугающе спокойным тоном, как если бы Соуп не знал, что прячется за ним; судя по чистоте звука, он взял коммуникатор у Мита, — запрашиваю разрешение взорвать склад оружия. Сейчас. ч.т.о. По плану они должны были сделать это, покинув базу — так, чтобы не создавать лишнего риска, видит ёбаный Господь Бог, они уже рискуют больше, чем можно себе вообразить. Так какого… что за… — Ты в своём уме?! — орёт Соуп, совсем позабыв, что линия не приватная. — Это самоубийство! Мит ранен! Вы не успеете… — Я — успею, — холодно отвечает Гоуст, прежде чем Прайс роняет это своё тяжеловесное и непростительное: — Разрешаю. И этот ублюдок, которого Соуп так сильно, так отчаянно ненавидит здесь и сейчас, в самом деле успевает.

***

Гоуст не произносит ни слова, когда прибывает Прайс с оставшейся частью отряда. Не то чтобы это было для кого-то в новинку, скорее уж всех изумила бы его внезапная болтливость. Ни у кого не возникает вопросов, когда он молча сгружает белого как мел Мита в вертолёт и, оставив Прайса и Рука оказывать ему посильную помощь, занимает дальний угол кабины. Ни у кого. Кроме Соупа. У Соупа, блядь, дохуища вопросов. Но все они могут подождать — не здесь, не сейчас, не в присутствии других парней, перемазанных кровью и присыпанных песком. Они не потеряли ни одного бойца — это, пожалуй, чудо. Будет им, если Мит дотянет до базы, где уже дожидается медик. Так или иначе, его участие в этой миссии больше не обсуждается. Посмурневший Рук не сводит с него глаз. Тяжело дышащий Роуч о чём-то переговаривается с Ройсом и Гасом. Соуп в обсуждении не участвует. Соуп не косится из окна на охваченную огнём базу, как делают они. Соуп. Смотрит. На Гоуста. И видит то, что, несомненно, останется незамеченным для кого угодно ещё: лопнувшие капилляры; опасный прищур, какой бывает у хищника, готовящегося напасть; автомат, притиснутый к груди. Гоуст продолжает обнимать приклад всю дорогу, и Соуп подозревает, что это чтобы не сорваться. Он дорого отдал бы за возможность заехать Гоусту по тыкве, как следует, так, чтобы мозги на место встали и инстинкт самосохранения включился. Но ещё больше, чем этого, ему хочется придвинуться поближе, накрыть чужое колено ладонью. Всё, что он в силах себе позволить, — почти невинное движение, при котором его рука оказывается в считанных дюймах от чужого бедра. Это — непроизнесённое я здесь, и ты можешь этим воспользоваться, я не злюсь, я рядом, я хочу помочь. Гоуст понимает намёк и без слов. В том, как он, незаметно сдвинувшись на своём месте, стискивает ладонь Соупа, угадывается не желающая затухать ярость. Соупу очень хочется верить, что к концу полёта ему не сломают пальцы.