Под контролем

«Нтанда» на местном африканском языке, похожем на жуткую и чарующую смесь проклятия и молитвы, означает «звезда». Сам диалект почти не сохранился, а вот в именах ещё можно найти осколки когда-то живой речи. Соуп говорит об этом Гоусту, пока они бредут к бараку, в котором сидит мальчишка. Лейтенант Райли сухо комментирует: — Судя по всему, поручать тебе допрос было ошибкой. — Почему? — не въезжает Соуп. Гоуст хмыкает: — Выяснение значения имени информатора не входит в перечень приоритетных задач. Впрочем, когда они пересекаются взглядами, его глаза спокойны — значит, не раздражён, просто ворчит. Соупу иррационально хочется прижаться щекой к его плечу, почувствовать тепло его кожи, жёсткую ткань куртки. Так, будто ему это позволено. Так, будто он больше не злится. А есть ли у тебя право злиться, МакТавиш? Гоуст, судя по всему, произошедшее прошлым вечером обсуждать не намерен. Это в его стиле — наоборот, Соуп решил бы, что Гоуст окончательно слетел с катушек, если бы тот вдруг изменил себе и вздумал излить ему душу. Это ведь Саймон, мать его, Райли. Мистер отъебитесь-и-пройдите-нахер-пока-я-добрый. Если чужая душа потёмки, то душа Гоуста тянет на звание чёрной дыры. И всё же, когда они замирают перед бараком, Гоуст, первым шагнувший внутрь, вскользь задевает плечо Соупа своим. Необязательная мимолётная близость, которой с лёгкостью можно было избежать. Своего рода «мне жаль» — на его, гоустовском, диалекте. Соуп сглатывает. Соуп улыбается, когда Гоуст оборачивается, а их глаза встречаются вновь. Своего рода «всё в порядке». В бараке у мальчишки организовано нечто вроде комнаты. Когда Гоуст и Соуп пересекают порог его импровизированной спальни, он вскакивает с койки, на которой лежал на боку, подтянув колени к груди, и делает пару неловких шагов к ним навстречу. При виде Гоуста он чуть бледнеет, а когда его взгляд падает на Соупа, вроде как успокаивается. По крайней мере, кивает паренёк без враждебности. Соуп демонстрирует ему бутерброд. Улыбается: — Комер. Энтьенде? Мальчик кивает. Соуп оставляет бутерброд на шатком складном столе: Нтанда пуглив и чурается прикосновений, ни к чему создавать пацану лишний стресс. Гоуст наверняка осудил бы его за чрезмерную мягкотелость. Но Гоуст неожиданно не высказывает никаких возражений и комментариев на тему неуместного фаворитизма по отношению к информатору, в любой момент способному перейти в категорию военнопленного. Он также и не заговаривает с Нтандой, хотя Соуп грешным делом решил, что решение Гоуста пойти вместе с ним продиктовано желанием допросить пацана ещё разок. Гоуст не допрашивает, не задаёт вопросов и не открывает рта. Только наблюдает, заняв позицию в углу у выхода из барака, за тем, как мальчишка разворачивает фольгу и жадно вгрызается в хлеб с сыром. — Он такой худой, — тихо говорит Соуп по-английски, вдруг ощутив потребность оправдаться. — Нет ничего хорошего в том, чтобы морить подростка голодом, верно? Он оглядывается и вздрагивает: Гоуст смотрит на него в упор, и в глазах у него нечитаемое, не поддающееся дешифровке выражение. Тем не менее, один удар сердца спустя лейтенант Райли роняет неохотное: — Верно. Это похоже на… извинения? На попытку показать парню, что Гоуст безопасен? На попытку показать Соупу, что он имеет право на собственное мнение? Чем бы оно ни было, это — лишний повод охуеть. Когда ж я начну понимать, как ты устроен, элти? Соуп прочищает горло. Соуп кивает. Возвращает своё внимание пацану. Тот снова сидит на койке, с бутербродом в руках, бутылка воды, которую Соуп приносил в прошлый раз, ещё даже не ополовинена. В целом этого достаточно для того, чтобы угомонить свою совесть и покинуть барак. Но он остаётся. Они оба остаются — и он, и Гоуст. В молчаливом внимании, с которым лейтенант Райли слушает неуклюжие и неловкие диалоги Соупа с мальчишкой, похожие на разговор глухого с немым (кто же виноват в том, что он так плохо помнит испанский!), читается нечто вроде поддержки. Что-то, на что у Гоуста, в понимании Соупа, нет никаких причин размениваться. Никаких. Кроме, разве что, личной инициативы.

***

Роуч и Уорм возвращаются в лагерь ближе к полудню. До того момента все бойцы отряда чуточку сидят на очке: никто об этом не говорит, но напряжение, повисшее в воздухе, можно буквально пощупать. Сильнее всего оно заметно, пожалуй, по Гоусту — теперь, когда Прайс ранен и проводит двадцать часов в сутки в состоянии сна и на таблетках, лейтенант Райли становится единственным ответственным за тактическую сторону миссии, и именно ему принадлежало решение не посылать за группой разведки дополнительный отряд. Решение, понятное дело, более чем разумное — чем больше вооружённых иностранцев в черте города, тем выше риск оказаться обнаруженными и обстрелянными врагом. Тем не менее, для Роуча и Уорма это значило, что их задницы на вылазке некому было прикрыть. И, обернись всё скверно, им пришлось бы дожидаться прибытия оперативной группы из лагеря — а это лишние минуты, если не часы. Однако всё обходится. Слава, блядь, Господу, наконец-то хоть что-то в этой миссии идёт так, как нужно. — Отделались малой кровью, — сообщает Роуч, когда команда собирается вокруг него и Уорма в ожидании новостей. — Разок нас спалил какой-то часовой-одиночка, но мы успели его вырубить раньше, чем он поднял бы шум. Их сейчас, конечно, многовато на улицах, но эти идиоты явно ленятся проверять крыши. Соуп хмыкает: ещё бы. Не будь африканские парни такими тугодумами, красоваться бы им с Гоустом дополнительными дырками. Жаль, что идейные. Сколько проблем решила бы халатность в довесок к отсталым техникам ведения войны… Впрочем, будь они так бездарны, Волк не присосался бы к этой золотой жиле, а нам не пришлось бы тащиться в грёбаную Африку, чтобы надрать ему задницу. — Сколько бойцов вы засекли? — тем временем спрашивает Гоуст. — Порядка двух дюжин, — отвечает вместо Роуча Уорм. — Сосредоточены преимущественно в юго-восточном секторе. — Ждут, что мы вернёмся оттуда, откуда ушли, — понимающе бормочет Газ. — Тем лучше, — выплёвывает Гоуст. — Значит, наступаем с западной границы. Идём поверху. Наметим наиболее безопасный маршрут. Что насчёт базы? Роуч и Уорм переглядываются. — Всё ровно так, как и сказал мальчишка, — теперь слово берёт Роуч. — Северная часть города. Хорошо укреплённый и явно охраняемый объект. Навскидку порядка пяти-шести бойцов, обеспечивающих прикрытие снаружи. За время наблюдения никто не входил и не выходил. Вероятнее всего, постоянного контингента внутренней охраны нет, либо он ограничен. — Взрывчатка? — пробует Гоуст. Роуч кивает: — Видели парочку знакомых названий, без русских поставщиков и правда не обошлось. Но так легко эти баки не достать, придётся захватывать базу. Это очевидно, но всё ещё печально. С мечтами о миссии-пятиминутке можно окончательно распрощаться. Гоуст молчит пару мгновений. — А что с пленными? — наконец осведомляется он. Уорм качает головой — значит, на этот счёт сведений нет. Резюмируя: пунктик про отца Нтанды, захваченного силами оппозиции, проверить они не смогли. Скверно. Эта небольшая деталь способна пустить под откос весь план. Повисает тишина: тягучая и густая тишина, такая, какая бывает перед принятием решения. Гоуст задумчиво смотрит вдаль, туда, где виднеется крыша самого высокого здания в центре Менонге. — Что будем делать, сэр? — нетерпеливо спрашивает Ройс. Гоуст переводит взгляд на него, и Ройс вздрагивает. — Вам нужно попасть внутрь, не привлекая внимания, — медленно произносит лейтенант Райли. — В каком это смысле «вам»? — осоловело уточняет Роуч, но его вопрос остаётся проигнорирован, и Гоуст продолжает так, будто его и не перебивали: — Если Волк на базе, наружу его не выкурить. Этот трусливый сукин сын отправит других умирать под обстрелом, а сам забьётся куда угодно, лишь бы его не нашли. Он молчит. Все остальные тоже не решаются заговорить и прервать его монолог, и после нескольких секунд заминки Гоуст добавляет: — Однако если Волк будет чувствовать себя в безопасности, шансы поймать его за хвост увеличиваются. Кто-то из команды кивает. Гоуст окидывает их всех тяжёлым пронизывающим взглядом, опасно прищурившись, и выплёвывает: — Он не упустит возможность личной встречи с одним из тех, кто убил его лидера. Не на правах захватчика против пленника. Повисает тягостная тишина. — Так значит… — голос у Соупа хрипит, и всё в нём частит в отчаянном желании услышать опровержение: только не говори, что ты собрался попасться силам УНИТА, не говори, что вздумал сдаться им, не говори, что нам придётся участвовать в этом фарсе и выкашивать силы противника, пока ты рискуешь жизнью и свободой ради поимки этого козла. Их с Гоустом глаза встречаются: встревоженные против спокойных, обнадёженные против безразличных. — Придётся рискнуть, — шелестит Гоуст, и это звучит как ответ на все его невысказанные вопросы.