Пески расколотой души

      Гудящая тишина наполняет пространство вокруг. Непроглядная тьма давит на психику, заставляя шарить руками вокруг, в надежде найти или увидеть хоть что-то. Страшно. Хочется спрятаться, закрыть глаза, стать маленьким и незаметным. Но как можно спрятаться в бесконечной леденящий пустоте?       Тихий шелест пронзает тишину. Тёплый ветер вплетается в волосы, принося с собой запах жженой сухой травы и песочной пыли.       Пространство сверху начинает двигаться. Сквозь чернильные разводы проступает рассеянный желтый свет. Порывы ветра становятся сильнее, когда на «небе» проглядывается бледно-желтый диск, тускло освещающий пространство вокруг. Хлёсткие удары ветра толкают, валят с ног, бросая в лицо миллионы острых песчинок. Закрываться руками бесполезно. В ушах нарастает шум свирепой бури, которая вьётся вокруг, готовая поглотить без остатка.       Сил держаться на ногах больше нет. Падение на спину выбивает из лёгких кислород. Пространство рябит перед глазами, ветер гонит раскаленный воздух, обжигая бледную кожу. Хочется кричать, биться в истерике, подняться на ноги, бежать прочь… Но что-то удерживает на месте. Сотни рук тянутся к хрупкому телу, хватая за тонкие запястья, лодыжки, оттягивая голову назад, вцепившись в волосы, оставляя влажные и липкие прикосновения на груди и бёдрах, оплетая талию и сжимая пальцами горло. Они тянут куда-то вниз, оставляя вязкие прикосновения на каждой клеточке тела. Сердце колотится в сдавленном горле, из которого в тщетных попытках пытается вырваться отчаянный наполненный животным страхом крик. Черный песок попадает в глаза и рот. В попытке вдохнуть хотя бы каплю раскалённого воздуха, песок проваливается в горло, заполняет лёгкие. Собственные руки в отчаянии пытаются ухватиться хотя бы за что-то, не позволить утащить себя, похоронить в зыбучей могиле, но рыхлый песок лишь сыпется между пальцев, не оставляя и малейшей надежды на спасение. Чужая холодная рука закрывает глаза, погружая голову в тяжёлую, непроглядную мглу, заставляя окончательно захлебнуться в чёрных песках.       А в оглушительном рёве песчаной бури слышится низкий утробный смех.

***

      Кавех вскочил с постели, жадно хватая ртом воздух. Он прижал руку к груди, стараясь успокоить мечущееся в грудной клетке сердце. Кошмары донимали его с тех пор, как он вернулся домой. Одно и то же. Из ночи в ночь. Бесконечно длинные и вязкие.       Кавех откашливается, оглядывая комнату, чтобы убедиться, что это лишь очередной кошмар. Рубашка липнет к спине, уже привычная ноющая боль медленно расползается по всему телу, более яркими вспышками пульсируя где-то в затылке. Он спускает ноги на пол, небрежно откинув одеяло.       В комнате царит полумрак, а сквозь витражи окон пробиваются оранжевые лучи закатного солнца. Кавех аккуратно встает, опираясь на прикроватную тумбу. Он пробыл в постели слишком много времени за последние недели. Тело отвыкло от нагрузок, и каждое движение давалось ему с огромным трудом. Кавех подходит к окну, щурясь от ярких лучей, падающих ему на лицо. Небо расплывается в пламенно-рыжих оттенках, по которому медленно крадутся тонкие облака-лисицы — ещё немного и они начнут свою охоту на небесных светлячков, пряча ночные светила от посторонних взоров.       Какое-то движение отвлекает Кавеха, и он невольно фокусирует взгляд на другом — прямо на него смотрит его же отражение в стекле. Омерзительные образы и воспоминания вспышкой проносятся в голове. Он отшатывается от окна, инстинктивно задёргивая штору. Что-то сдавливает грудь, воздуха становится катастрофически мало, и он сползает по стенке на пол, закрывая лицо руками. Отвращение скользким комом подкатывает к горлу, заставляя на время задержать дыхание. Липкие прикосновения чужих рук и разгоряченных тел до сих пор чувствовались на коже и растекались в памяти едким пятном.       — Кавех, — доносится тихий голос из-за двери, — Я захожу. Ты проснулся?       Хайтам заходит, осматриваясь, и удивляется, когда находит Кавеха сидящим на полу. Тот осторожно смотрит на него сквозь пальцы, словно боясь увидеть здесь кого-то другого. Что-то колет Хайтама в самое сердце. Он коротко выдыхает и садится на корточки рядом с ним.       — Всё в порядке, Кавех. Я приготовил ужин, — Хайтам говорит тихим спокойным голосом, словно боясь ненарочно испугать парня каким-нибудь громким звуком, — Но сначала давай сводим тебя в душ?       Кавех невольно вздрагивает при этих словах. Любая мысль о прикосновении к своему телу затягивала тугой узел где-то под желудком. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, унимая подступающую дрожь и тошноту. Хайтам поджал губы, наблюдая за его реакцией.       — Знаю, что сейчас это может быть непросто, но нельзя оставлять всё как есть, — Хайтам поднялся, протягивая руку, — Давай, Кавех, вставай. Как ты делал это всегда.

***

      Теплый пар наполнял комнату, оседая белой дымкой на стёклах и зеркалах. Хайтам распаковывал аптечку — прежде всего нужно убрать старые бинты, а после водных процедур обработать раны и наложить новые повязки. Хайтам поднял взгляд, глядя через зеркало на сидящего позади Кавеха. Он сидел на небольшой табуретке, оперевшись локтями о колени, и смотрел куда-то вниз на светло-зеленую плитку — глаз не было видно из-за закрывающих лицо прядей волос. Кавех осторожно повернул голову, разминая затёкшую шею. С одного плеча медленно сполз халат, обнажая бледную кожу, покрытую уже еле заметными отметинами. Хайтам вновь сглотнул горький ком и закрыл аптечку.       От резкого движения Кавех инстинктивно вздрогнул, вцепляясь взглядом в приближающегося к нему человека.       — Снимай халат, я уберу бинты, — тон получается резким и довольно грубым.       Хайтам злится. Злится каждый день. На тех, кто совершил подобное с Кавехом, на Архонтов, которые позволили случиться подобному, на пустыню и песчаные бури, которые мешали поискам. Даже на самого Кавеха, что упрямо вцепился в этот проект, хотя за его плечами ещё оставались незавершенные. Но больше всего он злится на себя. Он всегда был уверен, что полностью контролирует свои чувства и эмоции, не позволяя им взять верх над собой и оставаться с холодной головой. Но всё было как раз наоборот. Он совершенно не понимал, что и когда он чувствует, не разбирался в своих же эмоциях, отчего всё внутри перемешалось, растворилось, рассыпалось, превратившись в пепел и песок. Пустыня. Такая бескрайняя, такая жаркая и сверкающая. Но совершенно безжизненная, однообразная и пустая.       Хайтам опомнился, услышав свой голос и увидев растерянный и смущенный взгляд Кавеха.       — Извини, не хотел пугать, — он провел рукой по своим волосам, садясь рядом с Кавехом на корточки, — Я действительно хочу помочь. И я не причиню тебе вреда, ты же знаешь? Позволь мне…       Хайтам протягивает руки и аккуратно стягивает халат. Кавех не сопротивляется, наоборот, помогает ему.       — Давай руки.       Кавех протягивает их ладонями вверх. Он слегка дергается, но затем замирает, когда чужие теплые пальцы осторожно касаются его кожи. Мурашки бегут по спине. Хайтам аккуратно снимает бинты с запястий, наблюдая за каждым движением Кавеха. Он прикрывает глаза и немного расслабляется, словно осознав, что сейчас находится в безопасности.       Вода в деревянном тазу расходится кругами, когда в нее опускают ковш. Кавех сидит почти неподвижно, глядя на волнующуюся рябь воды. В дрожащем отражении он видит Хайтама, его сосредоточенное лицо. Он тонкой струйкой льет воду на голову Кавеху, смачивая волосы. Затем из прозрачного флакона выливает немного вязкой жидкости, распределяя ее по всей длине. Рана на затылке всё еще не зажила, поэтому он втирает шампунь аккуратно, стараясь не сорвать корочку.       Такие аккуратные, в какой-то мере нежные прикосновения были Кавеху непривычны. Серьезных отношений у него никогда не было, а если он и решался сходить с кем-то на свидание, то дальше одной чашки кофе или чая со специями не заходило. Почти всегда всё проходило гладко, однако на последующие встречи Кавех никогда не соглашался. Он привык думать, что женат на работе и только она занимает все его мысли. Однако же, сам того не замечая, время от времени, в самые тяжелые для себя дни, он выводил на полях чертежей или на первом попавшемся листочке неаккуратный портрет. Лицо, черты которого он изучил от и до и мог передать по памяти каждую морщинку. Когда же он приходил в себя и видел появляющийся рисунок, то тут же перечеркивал его, мял бумагу и выкидывал в корзину под столом.       Кавех зажмурился, чувствуя подступающие слёзы. Глубокий прерывистый вздох не мог ускользнуть от внимания Хайтама, отчего он замер, глядя на израненную спину соседа.       — Всё в порядке? — мягкий голос растворяется в тёплом паре, наполняющем комнату.       — Да. Я в порядке… — тихо шепчет Кавех и спустя несколько секунд осторожно, почти беззвучно добавляет, — Спасибо, Хайтам…

***

      Хайтам готовил редко. Только в крайних случаях и что-то довольно простое. Сейчас был как раз такой случай. И он был благодарен Кавеху за то, что тот любит фаттех, который так прост в приготовлении.       Впервые за долгое время Кавех ел с аппетитом, что не могло не радовать Хайтама. Каждый раз выносить из его комнаты нетронутые тарелки с едой обратно на кухню было тяжело в моральном плане, но не мог же он насильно кормить Кавеха. И сейчас, видя, как он ест самостоятельно, Хайтам расслабленно выдохнул, радуясь, что не пришлось прибегать ни к каким медицинским ухищрениям.       Тарелка Хайтама оставалась пустой. Сейчас ему было не до своих потребностей — всё его внимание было приковано к Кавеху. Его волосы были по прежнему влажными. Он сидел, укутавшись в махровый халат, и ел, полностью сосредоточившись на своей тарелке. Кожа уже не выглядела такой бледной — теплый душ пошел ему на пользу. Сейчас можно было подумать, что ничего и не произошло, просто у Кавеха было дурное настроение. Но раны на запястьях, плечах и шее напоминали о том, что всё совсем не так.       Кавех съел не всё, но даже это радовало Хайтама. Хоть какой-то прогресс, значит, процесс восстановления запущен.       После ужина они переместились на диван, где Хайтаму было удобней обработать раны и наложить новые повязки. Прикосновения к коже холодной марли, смоченной в резко пахнущей жидкости, вызывали неприятное жжение, от чего Кавех время от времени морщил нос. Он почти не держал зрительный контакт, всё время глядя куда-то в сторону или в пол, словно желая казаться невидимым. Хайтам осторожно взял руку Кавеха в свои. Обработав открытые раны, оборот за оборотом он скрыл их под белыми бинтами.       Аккуратные изгибы шеи, где всё еще можно различить еле заметные зеленовато-желтые пятна; острые скулы; тонкие поджатые губы, которые Кавех кусал во сне, пока не выступали мелкие капельки крови; светлые длинные ресницы и блуждающий взгляд алых глаз из-под полуприкрытых век — Хайтам незаметно, но с жадностью вглядывался в каждую деталь. Ярость жгучими волнами разливалась по венам, когда в голове невольно возникали яркие образы случившегося, которые он тут же душил, не желая видеть, пусть даже у себя в голове.       Закрепив бинт, он взглянул на Кавеха. Что-то тёплое на мгновение разлилось в груди, и Хайтам сам не заметил, как прильнул губами к тонкому запястью.       Кавех вздрогнул, ощутив дыхание на тонкой коже, и резко обернулся. Волна мурашек пробежала от самых кончиков пальцев. В зелёных глазах Хайтама читалось то же удивление, что и у него самого. Противоречивые чувства столкнулись ураганом, оставляя Кавеха в полном недоумении. Приятное тепло разливалось где-то в животе, но вязко-колющее отвращение застряло под сердцем, словно нарочно замедляя его ритм.       Кавех отвернулся, скрывая лицо, а Хайтам, растерянно отпустив чужое запястье, встал с дивана. Он и сам не до конца осознал, что сейчас произошло.       — Я всё уберу, а ты иди спать, Кавех, — проговорил он, убирая со стола тарелки.       Кавех, ничего не сказав, быстро ушёл в свою комнату, оставляя Хайтама одного в ночном полумраке кухни.       — Бездна… — выругался Хайтам, со стуком опустив тарелки на стол.

***

      Кавех ходит по комнате неровными кругами, прижимая ладонь к колотящемуся в грудной клетке сердцу и слушая своё судорожное, прерывистое дыхание. Мелкая дрожь рассыпалась по организму, скручивая желудок в тугой узел. Странная, неестественная тянущая боль свела спину и сдавила плечи, заставляя Кавеха согнуться, обнимая себя за локти. Силы стремительно покидали тело, ноги становились ватными. Неожиданно перед глазами всё поплыло, а ресницы мгновенно сделались тяжёлыми. Кристальная капля сорвалась с них, бесшумно разбившись о ковёр.       Колени подгибаются, и Кавех падает на пол вслед за слезой. Откуда-то изнутри, сквозь дрожь и сжатое в спазме горло, вырывается тихий скулёж. Кавех жмурится и с силой сдавливает руками голову. Он снова там. В Пустыне. В полумраке душной пещеры. А вокруг, кажется, десятки, сотни глаз и руки, руки, руки, что тянутся к нему, желая оставить на нём свой грязный, липкий след.       Кавех вцепляется пальцами в волосы, сжимает и тянет их, пока не становится больно. Прерывистый вздох вырывается из груди, а за ним судорожный шёпот:                                                                                                             Нет!                                     Нет!                                     Нет!             Нет!                                                 Нет!                                                                   Нет!                                                                               Нет!       Воздуха в лёгких становится всё меньше, но спазмы сжимают грудь, не давая сделать вдох.       Неожиданно все мысли, бушующие страшной бурей, сходятся в одной точке. Волосы. Они всё еще влажные. Кавех медленно открывает мокрые от слёз глаза. Крупная дрожь проходит по всему телу, после чего ураган внутри начинает утихать.       Кавех делает прерывистый вдох в попытке успокоиться и подносит руку к лицу. Белый бинт. Только он и больше ничего. Голова мгновенно освобождается от всех мыслей, словно только что ничего не произошло. Кавех смотрит на запястье. Осторожные, призрачные образы начинают виться в сознании. Длинные тонкие пальцы. И касания. Не такие, как те, что преследовали его и во сне, и наяву. А другие — мягкие, аккуратные, тёплые.       Кавех полностью опускается на пол, ложась на бок. Он обхватывает запястье ладонью и прижимает его к груди, замирая.       Кровать приковывает его взгляд. Подушка с засохшими разводами от слёз откинута к стене, измятая простынь неровно заправлена, а тяжёлое одеяло грузно сползает на пол, словно желая добраться до своего хозяина. На физическом уровне Кавех чувствует, какая отвратительная и болезненная аура исходит от этого места. Внутри всё переворачивается, когда он думает о том, чтобы переместиться на кровать. Снова сны. Бесконечно длинные, страшные сны. Кавех сворачивается на полу в позе эмбриона, сильнее прижимая к груди запястье.

***

      Тропическая ночь, наполненная стрекотанием насекомых, давно опустилась на Сумеру. Луна белым диском повисла на небе, рождая в своем свете длинные тени и пёстрые переливы на воде.       Хайтам лежит в постели, глядя куда-то сквозь потолок и прокручивая сегодняшний вечер в голове. Что на него нашло? Что это было за чувство? Он не находил ответа, но отчетливо понимал, что виновником этого был именно Кавех. Его образ не шёл из головы, все мысли возвращались именно к нему, и Хайтам ничего не мог с этим поделать. Каждый день какая-то, казалось, невосполнимая пустота медленно разъедала дыру в его груди, а он лишь наблюдал за этим, не в силах предпринять хоть какое-то действие и совершенно не понимая, чем он может ее заполнить.       Тихий, еле слышный стук в дверь вырывает его из мыслей.       — Да? — отзывается он, приподнимаясь на локтях.       Кавех осторожно заглядывает в комнату, замирая на пороге. Сердце Хайтама пропускает удар.       — Что-то случилось? — он садится в постели.       — Нет, просто… Можно я останусь у тебя этой ночью? — Кавех говорит очень тихо, однако Хайтам слышит каждое слово.       На мгновение он теряется, после чего откидывает край одеяла, уступая левую половину кровати.       — Да, конечно…       Кавех осторожно залезает в постель, укладываясь почти на самом краю.       — Прости за неудобство, — он сжимает простынь в ладони.       — Никаких неудобств. — Хайтам откидывается на подушку, — Спи спокойно.

***

      Ночную тишину нарушает лишь томное стрекотание насекомых за окном и еле слышный шелест листвы. Вытянутая дорожка лунного света падает на постель, освещая расслабленное лицо Кавеха, впервые за долгое время не искаженное болью или страхом.       Хайтам лежит, слушая его мерное дыхание. Спокойное, свободное от тревог. Тихо шуршит простынь, когда он переворачивается на бок, ложась лицом к Кавеху. Тот всё еще сжимает ткань в руке, словно от этого зависит весь его хрупкий мир. Хайтам смотрит на него со странной, не свойственной ему нежностью, и, сам того не замечая, протягивает руку, чтобы убрать пшеничную прядь волос с лица Кавеха.       Как только чужие пальцы касаются светлой кожи, тёплое чувство разливается внутри, словно одним незамысловатым движением успокаивая рябь на воде. Как только ладонь мягко накрывает руку Кавеха, по телу проносится необъяснимая волна спокойствия, захлёстывая и топя все тревоги и страхи, растворяя чёрные пески.       Хайтам чувствует, как рука медленно расслабляется под его ладонью и отпускает простынь. Разглядывая в лунном свете лицо мирно спящего Кавеха и унося его образ в свои сны, Хайтам, наконец, осознает, чем он может заполнить свою пустоту.