Пески расколотой души

      Ветер резкими порывами вздымал в воздух песок, переливающийся золотом в ярких лучах пустынного солнца. Оно повисло в пыльном небе, с жестоким любопытством глядя на собравшихся в его владениях людей.       Громкий голос махаматры огласил приговор, после чего отдал приказ о его исполнении. Тяжелая секира палача взмывает вверх, несколько раз разрезает горячий воздух над головой приговоренного, после чего молниеносно опускается на его шею. Влажный хруст. Тело глухо падает на сверкающий песок, который и так уже достаточно пропитан кровью.       Обезглавленное тело грузят в телегу и накрывают льняной тканью, как и три других до него. Вьючный як топчется на месте, недовольно фыркая, явно обеспокоенный общей атмосферой происходящего и витающем в воздухе запахом крови и смерти. Старик-извозчик успокаивающе хлопает его по боку, отворачиваясь от группы людей. За свой век он и так видел достаточно смертей и смотреть на очередную казнь не доставляло ему и толики удовольствия.       Палач уже очистил лезвие своей секиры, полностью готовый привести в исполнение следующий приговор.       — Кадир, — оглашает махаматра, при этом чуть сильнее сжимая книгу в руках.       Пустынника выводят в центр и толкают в плечо, ставя на колени на пропитанную кровью голубую ткань. Он почти не слышит слова приговора. Сердце мерно стучит в висках, на лице ни тени страха.       — … да свершится правосудие, — махаматра захлопывает книгу и отдаёт в другие руки, — Приговор будет исполнен мной лично.       Кадир удивленно поднимает голову, с замиранием сердца глядя на приближающуюся фигуру. Палач удивлен не меньше, но, тем не менее, отступает назад, освобождая своё место.       Пустынник сглатывает, когда тяжелая тень его нового палача нависает над ним. В миг всё вокруг словно замирает. Воздух наполняется уже знакомым треском электричества. Кадир и не помнил, когда последний раз в своей жизни испытывал настоящий страх. Ещё несколько минут назад он был уверен, что примет казнь спокойно и без сожалений. Но сейчас свинцом наливается каждая клеточка его тела, мелкая дрожь пробивает конечности, а со лба катится капля холодного пота, когда над ним раздается трескучий шёпот:       — Молись Архонтам, чтобы мы не встретились в загробной жизни…       Он успевает поднять взор в ту секунду, когда копьё со свистом разрезает воздух над его головой. Последнее, что он увидел за миг до смерти — золотой блик копья в кроваво-красном омуте глаз махаматры.

***

      Самобытная жизнь жителей Гандхарвы кипела почти круглые сутки — всё начинало шевелиться еще до первого луча солнца и не утихало, даже когда над головой уже темнело небо, усыпанное сверкающей звездной росой. Лесной дозорный юркнул из небольшого домика на дереве, перепрыгнув на ветку, перекинул холщовую сумку через плечо, сунул в нее какие-то бумаги и ловко прыгнул на массивный ствол дерева, ухватившись за веревку, висевшую среди обвившего ствол дерева плюща и лиан. Пара толчков, прыжок — и он почти бесшумно, словно тропическая кошка, приземлился на деревянный настил у главного штаба Лесного Дозора. Он скользнул между двух ученых, которые гостили здесь уже вторую неделю, собирая материалы для своих научных работ, перепрыгнул через доски, которые несли двое других дозорных, весело поприветствовавших его. Парень лишь успел махнуть им рукой, не обернувшись, выискивая глазами нужного ему человека.       — Побыстрее! К вечеру мост должен быть уже пригодным к использованию, — послышался знакомый голос, и парень тут же бросился в сторону, откуда тот раздавался. — Амир, не забудьте укрепить склоны, где пришлось выкорчевать деревья. Если ночью будет дождь, оползень точно дорогу перекроет.       — Господин Тигнари! Господин Тигнари!       — Камран, отдашь эти травы Коллеи. Она знает, что с ними делать, — он отдал еще одно распоряжение подошедшему к нему дозорному и обернулся, чтобы узнать, кто его зовет.       — Господин Тигнари, из города принесли почту, тут и Вам есть несколько писем, — он вытащил из сумки несколько конвертов.       — Большое спасибо, — он принял конверты, с интересом глядя на графу с именами отправителей.       Тигнари недовольно фыркнул, а левое ухо чуть дернулось, когда обнаружилось, что первые три письма были от Академии. Наверняка там снова настойчивые и «заманчивые» предложения от профессоров провести пару-тройку лекций для их студентов.       Однако четвертое письмо вызвало неподдельный интерес, отчего хвост невольно вильнул в сторону, выдавая состояние хозяина. Он еще раз поблагодарил дозорного за то, что тот принес ему почту, отдал еще несколько распоряжений другим своим подчиненным и поспешил в свой домик, чтобы поскорее открыть и прочитать письмо.       Тигнари вошёл в домик, закрыв за собой «дверь». В нос ударил терпкий аромат масел и сушеных трав, в банке на тумбе зажужжал толстый жук-вредитель, которого на днях принесла ему Коллеи, так как не знала, как с ним поступить: убивать рука не поднимается, а выпускать короеда снова на волю нельзя — только в прошлом месяце удалось справиться с их нашествием, не хватало, чтобы они снова заполонили Гандхарву и склон Гандха. Тигнари оставил его себе, планируя подробнее изучить повадки этих насекомых и их особенности, чтобы построить новую стратегию борьбы с этими вредителями на будущее. Может быть, и научную работу по этому поводу напишет.       Тигнари открыл ящик стола, небрежно бросив туда письма с печатью Академии, где и так уже лежала приличная стопка таких же конвертов. Коленом задвинул его обратно. Он взял конвертный нож и сел на стул, аккуратно поджав хвост. Бумага захрустела под лезвием, и через мгновение Тигнари уже разворачивал листок молочного цвета. Глаза забегали по неровным строчкам, выведенным дрожащими, кривоватыми буквами. Дочитав, он глубоко вдохнул, чуть слышно фыркнув от яркого аромата трав, и откинулся на спинку стула. Он запрокинул голову, задумчиво глядя на потолок, где в тонких лучах солнца, пробивающихся сквозь редкие отверстия, игриво кружили пылинки.

***

      Мелкие веточки и камни неприятно врезались в кожу босых ног, отчего Сайно хмурился, потряхивал ногой, но продолжал идти вперед, глазами выискивая более-менее ровные места на тропинке. Он слишком привык к песку, мягкому и теплому, поэтому прогулки по плодородным тропическим почвам его не особо-то радовали. Но он продолжал упрямо шагать, стараясь не обращать внимания на неудобства, желая скорее оказаться в месте назначения.       Высокие деревья, усеянные небольшими подвесными домиками, уже виднелись за холмом, когда Сайно заметил знакомую фигуру. На душе сразу стало как-то легче и светлее. Он сошел с тропинки, ступая по траве, которая уже начала скапливать в ложбинках листьев капельки росы. Сайно в несколько скачков взбежал на холм и немного замедлился, стараясь бесшумно подкрасться к сидящему на земле Тигнари. Тот чуть заметно повел ухом, и Сайно тут же догадался, что он знал о его присутствии и лишь притворялся, что не слышит, подыгрывая.       — Да ладно, знаю, что у меня снова не получилось, — заулыбался Сайно, сзади обнимая парня за плечи и оставляя нежный поцелуй у самого основания пушистого ушка.       — Привет, — тихо приветствует Тигнари, вздрогнув от пробежавших по спине мурашек и накрывая его руку своей, — Садись?       Сайно отпускает его плечи, любовно проводит рукой по темным волосам и делает шаг, чтобы сесть рядом с Тигнари.       — Тц, твою ж… — шипит махаматра, глядя в траву, где что-то трескливо зашипело.       — Вот же, — Тигнари быстрым движением накрывает траву ладонью, подхватывая что-то с земли, — Короеды. Создания Бездны, — тяжело выдыхает, затем вытаскивает из сумки небольшой пузырёк, опускает туда жука и закрывает пробкой.       — Опять напасть какая-то? — интересуется Сайно, усаживаясь рядом на траву.       — Да… Пару месяцев назад обнаружили этих жуков. Избавимся в одном месте — вылезают в другом. Там их изведем — появятся в третьем. Кое-как с этим нашествием справились, а тут опять полезли. Ну хоть пока не так много…       Тигнари говорил задумчиво, словно его мысли были где-то не здесь, а говорил он лишь для того, чтобы заполнить тишину и поддержать беседу.       Сайно окидывает взглядом открывающийся с холма вид. Тут и Гандхарву видно как на ладони, внизу простирается ущелье Чинват, выше — склон Гандха, вдали — загадочно-жутковатый лес Мотийины со своей уникальной и чудной флорой — голубоватый свет было видно со многих точек Сумеру, особенно в темное время суток. Сайно вдохнул полной грудью влажный тропический воздух, наполненный ароматами ярких цветов и свежей травы, стрекотанием насекомых и редкими переливами мелких птиц, поющих свои вечерние песни.       — Как-то у вас оживленно сегодня. Больше обычного, — говорит Сайно, глядя, как лесные дозорные снуют туда-сюда, как муравьи.       — Да, работы у нас прибавилось из-за недавнего ливня и этих вредителей, — Тигнари поднял баночку с жуком на уровень глаз и чуть встряхнул её, насекомое недовольно заворчало, бесполезно царапая скользкие стенки сосуда, — Жуки попортили много деревьев, а ливень усугубил положение. Несколько упало, пришлось выкорчевывать, чтобы не загнило. А корни землю удерживали у оврага. Теперь еще и склоны укреплять нужно, чтобы оползней не было. Еще и мост совсем обветшал. Новый протягиваем…       Тигнари задумался окончательно, сжав в ладони бутылёк и рассеянно глядя куда-то вдаль, пальцами пощипывая траву.       Сайно хмуро посмотрел на него и взял его руку в свою.       — Всё в порядке?.. Мне кажется, ты думаешь о чем-то другом…       Лесной страж слегка встрепенулся, словно отгоняя лишние мысли, и достал из сумки сложенное письмо.       — Вот. Это пришло сегодня днем из деревни Аару, — он передал бумагу Сайно.       Тот быстро развернул письмо, бегло пробежав глазами по его содержимому. В какой-то момент он остановился, перечитал последнее предложение еще раз и перевел взгляд на Тигнари.       — Это… Та самая?..       — Ага… — задумчиво протянул парень.       Сайно сложил письмо. Несколько минут они просидели в тишине, вслушиваясь в шелест листвы и угасающее пение вечерних птиц.       — Сегодня в полдень состоялась казнь, — нарушил молчание Сайно, и Тигнари перевел на него взгляд, тот смотрел на мелкую россыпь бордовых цветочков перед собой, — Я своими руками казнил Кадира.       Тигнари медленно вобрал в лёгкие воздух, хотел что-то сказать, но лишь устало моргнул и опустил голову на плечо Сайно. Ветер осторожно вплетался в их волосы, сонно допевала свою песнь сумеречная птица, а солнце, утопая за горизонтом, пронзило тропический лес последним лучом, словно иглой, и полностью скрылось, уступая место ночи.

***

      Тихий стук в дверь вывел из раздумий Кавеха, который уже несколько минут смотрел на свои старые чертежи, успевшие покрыться тонким слоем пыли.       — Не хочешь выйти прогуляться? — Хайтам осторожно заглянул в комнату, уже по привычке оценивая состояние и настроение своего соседа.       Кавех провёл ладонью по рулонам бумаги, потом по чертежному столу, к которому зажимами был прикреплён исписанный пергамент. Посмотрел на свою руку, перебирая пальцами и скидывая с них собравшуюся пыль.       — Не хочу, — почти прошептал он.       Хайтам хотел было развернуться и выйти из комнаты, как он сделал бы еще месяц назад, но что-то его остановило. Он нахмурился, глядя на спину Кавеха исподлобья, борясь со странными чувствами, кипевшими в груди. Что-то в нем было не так. Лишь когда парень сделал шаг по направлению к кровати, и Хайтам смог на мгновение заглянуть в его глаза, по телу пробежали мурашки — бледное, слегка осунувшееся лицо изрезали тонкие морщины, свидетельствовавшие об усталости и полном безразличии, глаза поблекли, взгляд был тусклым и рассеянным, словно вся жизнь и энергия, присущие Кавеху ранее, медленно и необратимо растворялись в духоте его спальни и снедавшем его изнутри беспокойстве.       Хайтам сделал резкий шаг по направлению к Кавеху, отчего тот вздрогнул и слегка отшатнулся в противоположную сторону.       — Нет, пошли. Ты не можешь здесь больше оставаться. Тебе нужно на воздух, — секретарь взял со спинки стула легкую кофту и кинул её Кавеху, — Собирайся.       После того, как тот остался в комнате один, он еще несколько мгновений смотрел на постель, словно решая — прислушаться к Хайтаму или просто лечь по обыкновению в кровать, чтобы закрыть глаза и забыться хотя бы на несколько мучительных часов. Но мысль о том, чтобы вновь оказаться на мятых простынях, на которых ему суждено проснуться в холодном поту, хватая ртом душный воздух, дурно отзывалась где-то под желудком. Потому Кавех с силой растёр сухими ладонями лицо и отошёл к комоду.       Он быстро шмыгнул мимо зеркала, нарочно избегая отражения. Казалось, оно может показать нечто ужасное, что-то, что находится за гранью понимания, за гранью снов и фантазий, отразит не искалеченное тело, но душу, все воспоминания и страхи, которые не проходят так же бесследно, как гематомы и ссадины. Кавех открыл ящик, мутным взглядом осматривая аккуратно сложенную одежду. Тонкие блузы и шелковые рубашки висели идеально выглаженные. Он задумчиво провел пальцами по рукаву одной из своих любимых блузок, немного помедлил, но всё же снял ее с вешалки.       После домашней рубашки, засаленной, пропитанной потом и тревогой, которую Кавех носил не снимая и днем, и ночью, не видя смысла менять ее, новая, чистая одежда с приятным ароматом трав, которые всегда добавлялись при стирке, словно вдохнула в него самого немного свежести.       Прохладный вечерний ветерок, ворвавшийся в заботливо открытое Хайтамом окно, небрежно лизнул Кавеху босые ноги. Парень глянул в окно и провел рукой по груди — он всегда любил открытую одежду и блузки с широкими V-образными вырезами. В них он чувствовал себя свободнее и увереннее обычного. Но сейчас эта деталь была ему почти ненавистна — слишком открыто, слишком уязвимо.       — Если хочешь, могу дать тебе что-нибудь из своего гардероба, — Хайтам стоял на пороге уже несколько минут, не решаясь нарушить тишину.       — Нет, не нужно, — Кавех закрыл комод и вышел из комнаты, избегая взгляда соседа.       К ночи кипучая и шумная жизнь города Сумеру постепенно затихала и успокаивалась. Людные базары замолкали; лавочки, днем ломившиеся от тканей, сладостей, украшений и разных других товаров на любой вкус, становились пустыми; оживленные улочки и площадь перед Академией пустели, в домах гас свет. И только в некоторых окнах можно было заметить слабый свет свечи — это сонный студент дописывал конспекты к завтрашнему семинару, который начнется в 7:30 утра, и вряд ли он уже успеет выспаться этой ночью.       Входная дверь тихо скрипнула, за спиной послышался щелчок — Хайтам два раза провернул ключ в замочной скважине. Кавех сделал несколько робких шагов. Ночной воздух был наполнен трескучими песнями сверчков, а где-то вдали одиноко распевал соловей. Словно что-то тяжелое, всё это время тянущее Кавеха к земле, в одно мгновение пропало, когда он полной грудью, до боли в легких вобрал в себя прохладный влажный воздух. В то же мгновение крупная дрожь пробежала по телу, и он обнял себя за плечи.       — А я говорил, что сегодня холодно, — вздыхает Хайтам, накидывая на плечи Кавеха свою накидку.       Она всё еще сохраняла тепло своего хозяина, потому Кавех невольно кутается, вдыхая чуть слышный аромат дубовой коры и можжевельника.       — Спасибо, — голос хриплый, потому как Кавех последнее время говорил очень редко.       Хайтам улыбается уголками губ, глядя на пшеничные волосы, лежащие в полном беспорядке и переливающиеся белым золотом в свете полной луны, висевшей над самым горизонтом. Он давит в себе вспышкой возникшее желание дотронуться до них, погладить, так же быстро, как оно появилось, отводя смущенный взгляд.       Уже несколько недель он вязнет внутри себя, пытаясь распутать хитросплетенный клубок собственных чувств и эмоций. Что-то сломалось, перестало работать как раньше, из-за чего внутри все тонкие струнки полопались и под напором страха, тревоги и непонимания, завязались в тугой узел, оставив вокруг лишь пустоту, наполненную сотнями вопросов. Хайтам смотрел вверх, но не на звёзды, а куда-то сквозь них, в пустоту, гадая, отчего именно это время суток порождает в нем странный, ни на что не похожий страх. Страх за себя? За Кавеха? За настоящее или абстрактное будущее? Впрочем, нет, не страх. Простая неопределенность.       — Почему ты делаешь это?       Тихий вопрос вернул Хайтама в момент. Далекий отсвет луны, медленно поднимающейся над горизонтом, отражался в алых глазах. И глаза эти смотрели на него с холодным, безмолвным вопросом, вместе с тем совершенно спокойно и невозмутимо, словно вопрос этот был адресован не Хайтаму вовсе, а снедавшему его изнутри беспричинному беспокойству.       — Делаю что?       — Почему ты продолжаешь возиться со мной? Раньше такого никогда не случалось. Да и сам ты редко справлялся о моих проблемах или о чем-либо еще, — Кавех снова повернулся к нему боком, всматриваясь в длинные тени тропического леса.       — Я…       Слова застряли где-то на моменте рождения мысли, в голове было пусто. Зато тугой комок в груди, мучавший его всё это время, в одно мгновение стал на один узелок свободнее. Хайтам прикрыл глаза, и вместе с горькой усмешкой с губ сорвалось такое банальное и очевидное признание:       — Я полный идиот.       Хайтам хотел было добавить что-то еще, но послышался знакомый голос, и оба обернулись.       — Хайтам, Кавех! Гуляете так поздно?       — Привет, Сайно, — кивнул Хайтам приближающемуся махаматре.       — Кавех, отлично выглядишь. Как здоровье? — Сайно мгновенно себя одергивает, думая, стоило ли спрашивать об этом.       — Всё в порядке, спасибо, — словно отмахивается Кавех, сильнее кутаясь в чужую накидку.       — Хорошо… Хайтам, я вообще с тобой хотел поговорить. Найдется минута?       Кавех бесцветным взглядом провожает парней, когда те отходят на противоположную сторону площадки. У Сайно серьезный вид, в руках появляется конверт, который он передает Хайтаму, продолжая что-то тихо рассказывать. Тот кивает, задает редкие вопросы, читает письмо. На несколько секунд они замолкают, глядя друг на друга. Хайтам озадачено потирает кончиками пальцев лоб, что-то говорит. Сайно отрицательно покачивает головой, чуть заметно показывая в сторону Кавеха. И тот понимает, что речь зашла о нем. Не выдержав, он шагает к ним.       — … не думаю, что стоит ему об этом рассказывать сейчас…       — Что не стоит рассказывать мне? — Кавех смотрит строго, с упреком, но в то же время в голосе сквозит беспокойство.       Сайно немного растеряно смотрит то на Кавеха, то на Секретаря. Соврать не получится. Кавех хоть и был доверчивым, отчего часто попадался на уловки торговцев и мошенников, но когда дело касается чего-то более серьезного, Кавех не отступает, пока не докопается до правды.       — Сайно, спасибо. Дальше я сам, — Хайтам кладет руку ему на плечо, — всё в порядке. Он должен знать.       — Если ты так считаешь… — ему лишь остается пожать плечами. Хайтам всегда знает, что делает. Почти всегда. — Доброй ночи, парни.       — Доброй ночи, — прощается Хайтам.       Кавех лишь провожает его вопросительным, слегка недоверчивым взглядом, после чего уже с большим напором обеспокоено обращается к соседу:       — Что случилось? Что он сказал?       — Кавех, — он не знает как подступиться, чтобы передать услышанное, — в общем, Аника…       — Что с ней? — сильнее встревожился парень.       — Она покончила с собой. Три дня назад.       Кавех смотрит на него всё с тем же выражением лица, словно не расслышал или не понял. Хмурит брови и отступает на шаг назад. Окидывает взглядом холмы, виднеющиеся вдали, горы, лес, словно ища, за что зацепиться.       — Как это произошло? — голос становится еще более хриплым.       — Кавех…       — Нет! Расскажи, что случилось, — не просьба, требование.       Хайтам тяжело вздыхает, думая, стоит ли ему пересказать услышанное от Сайно, учитывая нынешнее положение Кавеха. Потом всё же решается.       — Она узнала, что у нее будет ребенок, — Кавех переводит на него стеклянные глаза, с замершим дыханием ожидая, что он скажет дальше. — Она уехала в деревню Аару некоторое время назад. Там ей время от времени становилось дурно. Пригласили знахаря, он-то и сказал, что у нее будет ребенок. Никто не знал о случившемся, так что и не поняли, почему в одну из ночей она напилась разных травяных настоек в надежде избавиться от него. Но у нее не вышло, откачали, начали задавать вопросы. Видимо, не выдержала. Выбежала из лазарета и бросилась в каньон. Никто не успел среагировать. И надежды на спасение тоже не было, сам знаешь, какая там высота…       Кавех медленно опустился на корточки, с силой сжимая волосы на висках. С каждым ударом сердце сжималось до звенящей в ушах боли, когда перед глазами невольно всплывал ее яркий образ, сверкающая жизнью улыбка, светлые локоны волос, в которые она любила вплетать пёстрые ленты, били в рассудок и страшные картины с разорванным платьем и сломанными ноготками, царапающими залитый кровью, потом и слезами темный камень. Кавех горько простонал от нахлынувшего на него отчаяния, сильнее, до боли вцепившись в волосы.       — Хэй, Кавех, не надо, слышишь?! — Хайтам бросился к нему, хватая за запястья, — ты ничего не мог сделать.       — Не мог… Не мог. От того и больно, — он поднимает на Хайтама глаза, но в них нет слез, которые тот ожидал увидеть, — И теперь точно не смогу.       Кавех встает, не без помощи Хайтама, прерывисто дыша, вглядываясь в звездную россыпь над головой. Повисшую тишину режет его хрипловатый, звенящий холодом голос:       — Она приняла сильное решение…       Что-то жгучее разлилось под кожей при этих словах. Возмущение и ярость волной поднялись в Хайтаме, отчего тот вцепился в плечи Кавеха, заставляя того посмотреть на него:       — Нет, не сильное! Это было просто решение. Её решение, за которое мы теперь не вправе ее судить. Но она могла бы еще побороться. Найти решение, какой-то выход. Если бы рядом с ней был кто-то, кто поддержал бы ее, разве нет? Одному тащить эту ношу тяжело, я понимаю. Поэтому я́ рядом. Я стараюсь тебе помогать.       Оба на мгновение замирают. Кавех смотрит на него странным, смешанным взглядом, то ли с мольбой, то ли с полным непониманием. Хайтам же собирается с мыслями, затем говорит так, словно давно это знал, но сказать не мог, и лишь сейчас мысли обрели форму слова:       — Ты и правда сильнее, чем кажешься. Меня всегда это восхищало в тебе, просто я не был готов признаться в этом даже себе. То, какой яркой кометой ты несешься по жизни, как страстно ее ценишь, несмотря на все сложности — вот, что меня удивляет. Посмотри, — Хайтам разворачивает Кавеха, указывая тому на их отражение в стекле, отчего он жмурится, стараясь отвести взгляд, — Нет-нет, посмотри! Это ты. Настоящий. Тот, кого я хочу видеть каждый день в своем доме, слушать бесконечные тирады о глупости некоторых людей и спорить о неуместности высказываний отдельных учёных в их бестолковых работах без доказательной части, — Хайтам невольно улыбнулся, поражаясь простоте и глупости своих доводов.       Кавех послушно смотрел в отражение. На удивление, там не роились воплощения мрачных мыслей, не копошились тени прошлого, не расплывался в кровоточащих рубцах он сам. Всё, что он видел — давно ставшие родными, острые черты лица, пепельно-серые волосы с зеленым отливом и блестящие, с напускной скукой и безразличием изумрудные глаза.       В повисшей тишине Кавех слышал удары собственного сердца, но не от страха, тревоги или печали. Сейчас было важно всё и ничего. Только они, здесь, сейчас. Кавех поднял руку, невесомо касаясь чужой гладкой кожи, чертя линию от уха к скуле, словно проверяя, действительно ли стоит за его спиной тот, кто отражается сейчас в витражных стёклах. Хайтам прикрыл глаза, каждой клеточкой тела запоминая это еле ощутимое касание на своем лице.       — Ты спрашивал, почему я делаю это? — он медлит, пытается что-то нащупать внутри себя, — Потому что… Ты мне дорог. И… Я хочу быть с тобой, — он словно пробует каждое слово на вкус, по кусочкам собирая в единое целое картину своих чувств, распутывая тот странный тугой узел — ему никогда раньше не доводилось говорить и испытывать ничего подобного.       Кавех медленно разворачивается, стоя вплотную к Хайтаму, заглядывает в холодные, горящие изумрудом глаза. Несколько мгновений смотрит на него как-то робко, неопределенно, словно хочет что-то сказать, но не находит слов. Однако во взгляде его Хайтам находит тот покой, который Кавех так долго искал. А большего он и не требовал. Кавех прижимается к нему всем телом, нежно обнимая широкую грудь, и носом утыкается в чужую шею, вдыхая терпкий аромат дубовой коры и можжевельника.