Охотники и жертвы

Ирвин использовал обеденный перерыв не столько для того, чтобы поесть, сколько для того, чтобы отвлечься от рабочего хаоса и немного остудить голову. Вопрос еды в целом не слишком его интересовал – у него с детства не было хорошего аппетита, и последний раз он ел нормально года три назад, когда навещал отца в Англии, а по возвращении в Штаты питался чем придётся. Отчасти этому способствовал ненормированный распорядок дня, которым как бонусом награждались все участники избирательной кампании за Дагона, отчасти постоянное психологическое напряжение, также отбивающее всякий аппетит. Удивительно, как при таком режиме Ирвин ещё не заработал себе гастрит; впрочем, за это, скорее всего, стоило благодарить хорошую наследственность, доставшуюся от матери-глубоководной. Вот и теперь он сидел за столом в фудкорте молла, игнорируя «еду», что стояла перед ним – а именно остывающий латте, – и бездумно тыкал в цветные конфетки Кэнди Краша на смартфоне. Желудок слегка бурчал, но Ирвин привычно игнорировал это, увлечённый игрой. В наушниках играло тихое «...Боже мой, становится только хуже. Ты мой страх, ты моя надежда, детка, ты мой багажник и красная плюшевая верёвка…»[1]. Голова Ирвина впервые за долгое время была почти пуста, и это ощущалось потрясающе. А потом явился он. Ирвин не слышал окружающих звуков за тягучим пением «...я не удивлён: вы хотите посмотреть на кровавую баню, посмотреть, сколько раз мы сможем выжить в этом бою»[2], но увидел краем глаза какое-то резкое смазанное движение около дальнего столика, находящегося ближе остальных ко входу в молл. Ирвин поднял голову. У парня за соседним столиком, глядящего в сторону входа, распахнулся рот, и на стол упал кусок недожёванного тако. Две девушки вскочили, едва не опрокинув пластиковые стулья. Кто-то завизжал так громко, что перекрыл музыку в наушниках Ирвина – «...ты моя игла для химиотерапии и мой сладкий рак. Я написал завещание, потому что прольётся много крови. Я ложусь и расслабляюсь. Я буду улыбаться, когда ты убьёшь снова»[3]. Через фудкорт двигался ктулх. Не такой, как мелкие агитаторы, безобидные и туповатые дети морей, к которым американцы за несколько лет конца света успели привыкнуть и порой даже позволяли себе с ними некоторые вольности. Этот ктулх одним своим видом вызывал жгучее желание оказаться от него как можно дальше. Огромный – под два метра ростом («Шесть футов семь дюймов» – автоматически перевёл Ирвин на американский лад), крылатый, тучный, в длиннополом чёрно-красно-золотом одеянии, застёгнутом на массивные вычурные пуговицы, с тремя парами жёлто-алых глаз-пузырей, со множеством длинных педипальпов, закрывающих всю его грудь и спускающихся почти до середины объёмного живота, с длинным, похожим на нос рыбы-меч ножом, пристёгнутым к поясу, этот ктулх внушал страх и благоговение. И без того немногочисленные люди начали стремительно покидать фудкорт, кто-то быстрым шагом, кто-то бегом. Ирвин же будто окаменел – горящий взгляд приближающегося ктулха гипнотизировал его, приковывал к месту, лишая воли и сил. Смартфон выпал из ослабевших рук и шлёпнулся на стол. «Время истекает, поторопись!» – мигала надпись на экране, и антропоморфный пудинг прыгал снизу, прикладывая руки к щекам в пародии на «Крик» Мунка. «Когда ты так смотришь сквозь меня, я чувствую себя Мэрилин Монро в фильме ужасов»[4] – задушевно лилось из наушников. Ирвин почему-то не капли не сомневался, что жуткий ктулх смотрит именно на него. И двигается прямо к нему. Но страх парализовал Ирвина, и ему ничего не оставалось, кроме как обречённо ждать дальнейшего развития событий. Остановившись на расстоянии вытянутой руки от Ирвина, ктулх одним движением кожистого крыла – не то намеренно, не то случайно – отбросил лёгкий столик в сторону. Вместе с ним на пол полетели смартфон и непочатый стаканчик с кофе. Руки Ирвина, лежавшие на столешнице, дёрнулись, тело мотнулось, так что он чуть не упал со стула, наушники выскочили из ушей и заскакали по полу. Ктулх навис над Ирвином – вблизи он казался чудовищно, неправдоподобно огромным – и пророкотал: – Клабдна мкзанх[5]? Ирвин не столько вспомнил глубинный язык, сколько догадался, о чём его спрашивают. Он открыл рот, облизал сухим языком губы и с усилием вытолкнул: – И-Ирвин… Влгест Ирвин[6]. – Кнапта Джшеймсш[7]? Ирвин моргнул, не понимая вопроса, и слабо пожал плечами. Его собеседник сделал шаг ближе, едва не касаясь Ирвина животом, и с угрозой пророкотал: – Кнапта скрдасс Джеймшш пбушт Стирбусхаттур[8]? Последнее имя заставило Ирвина прерывисто вздохнуть и сложить два и два. Ну конечно, чёртов Джеймс и его ктулх, с которым он улизнул из города полгода назад. А Ирвин так надеялся, что эта история кончилась – как координатор районного штаба дагонитов-агитаторов он получил немало проблем из-за скандала с исчезновением их лучшего сотрудника, да ещё и с прямым конкурентом под ручку. Но нет, вот оно, продолжение – огромное, крылатое, с ножом на поясе, стоит прямо перед ним. Ирвин еще раз облизнул губы, но легче не стало. – Влгест… сгриххар ввушшуль… э-э-э… ввушувлс…[9] – мучительно подбирая слова, заговорил он, пытаясь сообщить, что уже направил запросы для поиска Джеймса. В детстве мать учила его глубинному языку, но с тех пор Ирвин почти не практиковался и успел позабыть почти все слова, что уж говорить о грамматике и акценте. Шесть жёлтых глаз ктулха стали почти алыми, крылья и педипальпы затрепетали в явном раздражении, и Ирвин испуганно замолчал. Он чувствовал, что у него на лбу выступил пот, но не смел поднять руки, чтобы его утереть. Едва не теряя сознание от напряжения – перед глазами странно поплыло, – он выдохнул: – Прошу прощения… – Твою речь невозможно слушать, – с нескрываемым презрением отозвался ктулх – с небольшим акцентом, с характерными шипением и пощёлкиванием, но на английском. – На человеческом ты тоже не говоришь? – Г-говорю, – с запинкой отозвался Ирвин, во все глаза глядя на собеседника. Он уже успел привыкнуть к тому, что некоторые порождения Великого Спящего владели английским, но чтобы такой, который стоял сейчас перед ним… – А ты… – Где Джеймс? И Стирбусхаттур? – перебил ктулх, повторяя свой изначальный вопрос. – Мы их ищем. Вчера из соседнего города поступило сообщение, что, э, видели кого-то похожих, и Эйб, кажется, собирался отправить нескольких… – торопливо зачастил Ирвин, чувствуя, как с каждым новым словом, слетающим с его губ, уменьшается напряжение в теле, заменяясь лихорадочным возбуждением. Он говорил бы ещё, если бы собеседник вновь его не перебил. – Отведи меня туда. Сейчас же, – тоном, не терпящим возражений, потребовал ктулх. – Н-но… – Не смей возражать. Живо. Поднимайся и отведи меня туда. Несмотря на то, что Ирвин вышел из ступора, он всё ещё плохо контролировал своё тело и даже не сделал попытки встать. Тогда ктулх протянул руку и, стиснув в мощных длинных пальцах предплечье Ирвина, дёрнул его на себя и вверх, заставляя подняться. На несколько секунд они оказались вплотную друг к другу. Ирвин, высокий – в нём был почти метр девяносто, – оказался лишь немногим выше плеча невесть откуда свалившегося на его голову нового знакомого. Он поднял лицо, глядя ктулху в глаза, коротко прерывисто вздохнул – адреналин ещё бурлил в крови, заставляя сердце биться чаще. А затем спросил: – Как тебя зовут? – Хетинументи, – с раздражением отозвался ктулх и выпустил предплечье Ирвина. – Пошёл. Ирвин сделал шаг в сторону, поднял с пола свой смартфон и наушники, с сожалением посмотрел на лужу кофе и зашагал к выходу из молла, слыша за спиной тяжёлые шаги и чувствуя чужой взгляд на своём затылке.