Детективное агентство "Анна и её духи" - 2. История девятая. Итальянская канитель.

— Когда мадам Агнес услышала, что можно вернуться домой, — говорила Аня, — она была невероятно счастлива. Как она обнимала нашу печку, ты бы видел! Штольман улыбнулся. Экспрессии их поварихи могли позавидовать лучшие актрисы настоящего и прошлого. — Дети живописали ей наши приключения, и мадам Агнес немедленно вознамерилась, во-первых, убедиться, что ты жив, здоров и не замучен голодом, а, во-вторых, срочно спасти несчастных полицейских мальчиков, так и сказала, ей-богу, от казенных харчей, которые, как всем известно, чуть лучше деревянной стружки. Два дня бездействия плохо сказались на ней. Штольман поднял бровь. Мадам Агнес долго и с толком обнимала его, чуть ли не целуя (этого он сумел-таки избежать, чтобы окончательно не потерять лицо, потому как Поль уже начинал посмеиваться, явно примечая на будущее, как будет поддразнивать друга), а потом всплеснула руками, достала из второй корзины переносную печку, огромную кастрюлю, мясо, овощи и, устроившись в углу, немедленно принялась готовить рагу, из-за аромата которого, разливающегося на весь коридор, полицейские медленно оживали, поднимали головы и с удовольствием принюхивались, предвкушая первый за долгий день приём горячей пищи. Поскольку женщина уже долго работала у Штольманов, она развернула свой импровизированный кулинарный лагерь быстро и работала почти незаметно, не доставляя никому беспокойства. К работе служителей закона она относилась с большим пиететом. — Когда мадам Агнес успела напечь корзину пирогов? — удивленно спросил Яков, глядя, как страдающие от слишком медленно тушащегося мяса сотрудники отдела раз за разом поднимаются со своих мест, поднимают льняную салфетку и берут маленький румяный пирожок с кроликом, которые парижская кухарка готовила по русскому рецепту. — Они были у неё с собой, — сдерживая улыбку, ответила Аня. — Мадам Агнес сказала, что ей надо было занять руки, а то сил волноваться уже не было. — Святая женщина! — невнятно пробормотал Гастон, держа в каждой руке по сдобному сокровищу. Это вам не черствый хлеб, забытый в полицейском буфете. — Ей надо было занять руки, и она напекла корзину пирожков? — хмыкнул Штольман, раздумывая над необъяснимой женской природой и высказыванием о том, что каждая кухарка может управлять королевством. — Две! — хихикнула Аня. — Вторая осталась дома, её экспроприировали дети и дядя. Поль посмотрел на мадам Агнес с уважением. Её бы к ним в отделение! Вот это было бы славно! Но, понимая, что переманить у друга кухарку не получится никакими коврижками, помощник префекта ничего не сказал, а только сглотнул слюнки, когда аромат говядины и кориандра с сельдереем достиг и их стола. Как хорошо, что уже почти ночь! Будь по-иному, здесь бы под благовидным предлогом появилась вереница сотрудников других отделов и кастрюля из огромной сразу стала бы весьма скромных размеров. — Масштабно, — оценил Яков, глядя, как любовно его воспитанник смотрит на следующий пирог. — С ужином теперь понятно, а что за новости? — Поль, я могу воспользоваться твоим кабинетом, чтобы сменить Якову повязку? — спросила Анна, мрачнея и опуская глаза вниз. Штольман тут же понял, что речь пойдет о каком-нибудь духе, Поль и Гастон, впрочем, тоже дураками не были, поэтому намек приняли, и помощник префекта любезно открыл дверь своего кабинета, чтобы оставить Аню и Якова наедине. — Снимай рубашку, — сказала Анна, включая лампу на столе Мартена. Штольман удивленно взглянул на неё. Он думал, что они будут разговаривать, а она на самом деле решила его перебинтовать? — Я хочу сначала всё сделать, а потом уже начинать разговор, — произнесла Аня с такой интонацией, что брови Якова взлетели ещё выше. Да что такое там произошло, что она даже не смотрит на него, а лицо у неё суровое до крайности?! — Сначала дело, а потом разговоры, — отрезала Анна, видя, что её муж собирается уже выдать ей тираду. Ладно, что тратить время на споры? Яков снял жилет и принялся расстегивать пуговицы. Бок на самом деле слегка дергало, а он на боль не обращал внимания всё это время, потому что его голова была занята совершенно другим. Хорошо, что у него есть Аня, которая никогда не забывает о таких вещах и заботится о том, чтобы он не умер от заражения крови в процессе погони за преступниками. Когда полы рубашки были свободны, Анна уже разложила на столе бинт, антисептик и вонючую желтую мазь, которую Штольман знал не понаслышке. Пахла она, как пятки парижского клошара, но раны заживляла просто отлично. Аня работала привычно быстро, машинально производя нужные действия: снять старую повязку, проверить швы, почистить рану, наложить мазь и снова забинтовать. Якову почему-то казалось, что прикасается она к нему не как обычно. Пальцы замирали на долю секунды на его коже, прежде чем двинуться дальше, легко вздрагивали и переходили к следующему действию, будто Анна забывала, что именно она должна делать. Она ласкала его, но не с целью разбудить желание. Она его жалела. Штольман сглотнул, чувствуя себя до странности уязвимо. Что же произошло? Последний оборот бинта, решительное щелканье ножниц, и Аня стала собирать всё в свою сумочку. Она молчала, как молчал и Яков, не понимая, что случилось, и не желая помешать ей собраться с мыслями. Наконец фермуар был захлопнут, и Анна повернулась к мужу, все еще не глядя ему в глаза. Она подняла руку и прикоснулась к груди Штольмана, прямо к сердцу, так ему показалось. — Я тебя люблю, — сказала Аня и встала на цыпочки, чтобы поцеловать его. В глазах у неё были слёзы. Штольман взял её за плечи, не понимая, что с ней творится, но она преодолела его сопротивление и прикоснулась к его губам. Губы, как и пальцы дрожали. — Ко мне приходил твой дядя, — проговорила Анна секунду спустя. Она действительно его жалела, не зная, как смягчить те новости, которые она ему принесла. Именно поэтому она изо всех сил старалась шутить и поднять всем настроения, пока они были в общем зале. Что еще делать, она не знала. — Что? — внезапно севшим голосом переспросил Яков. Он все прекрасно слышал, но ему требовалось пару секунд, чтобы прийти в себя. — Мирон Карлович Штольман нанес мне визит, — прошептала Аня, и слезы всё же покатились по её щекам. Яков машинально поднял руку и вытер мокрые дорожки. — Он — удивительный человек, ты знаешь. — Да, — согласился Яков, всматриваясь в глаза жены. Что там в небесной глубине? Что за странное выражение? — Он знает тебя очень хорошо и очень плохо при этом! — продолжала Аня, не в силах унять слезы. Штольман только растерянно покачал головой, остро переживая за неё и немного за себя, понимая, что узнала она что-то не очень приятное, страшась и желая услышать, что же это. — Он просил передать тебе, что гордится тем, кем ты стал, и очень рад тому, что ты сумел вырваться из-под пресса государственной машины правосудия. Яков сглотнул. Он уже не вытирал Анины слёзы, и они капали ему на запястья маленькими обжигающими бусинами. Он будто на секунду вернулся в детство, где дядя с удовольствием смотрел формуляр его отметок и одобрительно качал головой. — Он не имел возможности прийти к Аурелио, когда тот начал это дело, не мог никак повлиять на него, не мог остановить, о чём страшно жалеет, как жалеет и о том, что Аурелио рос без него. Этого он не может изменить. Он знает, тем не менее, что у тебя есть я, поэтому в этот раз он может сделать то, что должен был. Аня замолчала, опустив голову и закусив губу. — Я ужасная женщина, — сказала она наконец, и Штольман снова изумился. Тон такой, будто она приняла на себя все грехи мира и теперь за них расплачивается. — Сначала я трусливо думала, что промолчу и ничего тебе не скажу! Но потом решила, что ты заслуживаешь правды, заслуживаешь весточки от родного человека, который даже с того света беспокоится о тебе! Но ты должен знать, что я колебалась целых пятнадцать минут, и можешь сердиться на меня, сколько пожелаешь, ведь я эгоистичная и жадная! Боже мой, что за взгляд! Будто в убийстве признается! Как она умудрилась пережить столько всего, включая размещение детей дома, приезд мадам Агнес и встречу с его дядей, пока он ехал в отделение? Как он мог на неё сердиться? Он понимал, что услышит что-то совсем неприятное, но винить в этом жену?.. Яков покачал головой и сильнее прижал Аню к себе, не обращая внимания на занывший бок. Анна вздохнула с облегчением, но потом снова сжала зубы. Сейчас будет самое сложное. — Он просит тебя остановиться. Он просит добыть то, что нужно для Пламондона, отдать ему бумаги, вернуть Карлу мать и удовольствоваться этим. Лицо у неё было до невозможности отчаянное, пальцы больно сжали плечи. Штольман по обыкновению вычленил самое главное и задал вопрос: — Он сказал, куда выведут меня мои изыскания в этом деле? Аня кивнула, желая молчать, но не имея на это морального права. — Да. Он сказал, что сейчас это уже не имеет значение, это дела давно минувших лет, да и кончилось всё для отечества благополучно, поэтому не стоит ворошить улей. Штольман нахмурился. Дело, которое кончилось для страны благополучно? Это еще здесь при чем? — Если ты встретишь что-то, что может вывести тебя на того, кто был причастен к убийству твоего дяди, по его просьбе ты должен оставить идею расследовать его смерть и искать отмщения. Аня выпалила это и спрятала лицо на груди мужа. Его сердце пропустило удар, а потом застучало галопом. Да, плохо Мирон Карлович знал характер племянника, ой, плохо! — Ты ведь не остановишься, так? Подбородок Якова, в который упиралась макушка Ани, двинулся из стороны в сторону. Медленно, но без промедления. Аня вздохнула. Она знала нрав Штольмана куда лучше его дяди, потому и колебалась, передавать ему его слова или нет. Но снявши голову, по волосам не плачут. Теперь надо сделать так, чтобы предупреждение Мирона Карловича не пропало втуне. Штольман ей нужен был живой и невредимый!