Детективное агентство "Анна и её духи" - 2. История девятая. Итальянская канитель.

«Дюматон» был внушителен, многолюден и совершенно не подходил для той встречи, которую они задумали с графом, так показалось Штольману. Тем не менее, когда он назвал своё имя, его провели на второй этаж, где находились отдельные кабинеты, а коридоры были почти безлюдны. - Доброе утро, господин Штольман, - поприветствовал Якова Пламондон, когда тот вошел в комнату и дверь за ним закрылась. Штольман поздоровался в ответ, рассматривая собеседника. Вид у него был странный, надо сказать. Такое ощущение, что граф тоже не спал предыдущую ночь. Нет, костюм его был безупречен, как и выбритое лицо и уложенные в модную прическу волосы, но в каждой морщинке, а самое главное – в глубине глаз – таились усталость и опустошенность, что ли. - У вас дурные вести? – спросил Яков, вдруг испугавшись за мать Карла. Если что-то случилось с Флорианой, то мальчик останется полным сиротой. Несладко это в любом случае, а в столь малом возрасте особенно. Граф удивленно взглянул на Штольмана, наткнулся на его взгляд, усмехнулся и покачал головой. - Теряю хватку, господин Штольман. Давненько никто не мог ничего прочитать по моему лицу. - Что-то случилось с Флорианой Димарко? - Ах вот что вас волнует! Нет, можете быть спокойны, с мадемуазель Димарко – давайте уж продолжим так её называть – всё в порядке. Я постараюсь привезти её к вам нынче вечером! Тут уж Штольману пришло время удивляться. - Я уезжаю сегодня ночью, господин Штольман, - пояснил граф в ответ на недоуменный взгляд собеседника. – Я более не могу оставаться во Франции, если я не хочу, чтобы меня постигла та же судьба, что и Аурелио. Штольман молча смотрел на Норбера. Он никак не мог понять, что же это за человек. Делец, который преследует свои интересы, ведь не так просто говорят, что он нелегально поставляет опий и кокаин в модные салоны Парижа? Человек, который заботится о собственном государстве? Шпион, ведущий двойную, а то и тройную игру? Вариант того, что Пламондон сам мог быть инициатором убийства его брата, приходил Якову в голову, но он всё же отверг его. Норбер Пламондон совершенно точно не был равнодушным и беспристрастным, это Штольман мог утверждать доподлинно. Кто знает, от чего граф уберег Флориану Димарко, похитив её и удерживая в своем доме? Сейчас, когда запахло жареным, он стремился вывести её из-под удара, именно поэтому Пламондон думает о том, как лучше всё устроить. - Господин театральный директор не прибудет сегодня из Вены, - продолжил граф. – Его встретят на предпоследней остановке. Разговаривать с ним буду я, уже в своём вагоне. Штольман прищурился. - Директор мадемуазель Димарко?.. - Совершенно точно причастен к тому, что случилось с Аурелио и случилось бы с его женой, если бы я не был первым. Я некоторое время жил в Японии и порой мне кажется, что у меня в предках точно был кто-то из их нации. Самым тяжким грехом, как и они, я почитаю предательство и неверность. Не способен простить подобное, даже если бы захотел. Христианского во мне мало, надо полагать, хоть я и крещён. - Пожалуй, во мне тоже, - усмехнулся Штольман. Простить того, кто подвел под опасность его близких, он бы не стал и пытаться. - Я не могу рассказать вам, господин Штольман, как я узнал об этом, - продолжил Норбер. У него не было друзей, он ни с кем не сходился близко, ни с женщинами, ни с мужчинами, поэтому странное душевное родство с Аурелио стало для него отдушиной. Потерю единственного настоящего друга он переживал тяжело и остро, возможно, эта рана никогда не зарастет. Сейчас Норбер видел в Якове те же черты, которые когда-то привлекли его в Аурелио, и испытывал странное чувство. Это был друг, которого он никогда не будет иметь, но это без сомнения был друг. Была возможность разболтать больше, чем Пламондон мог себе позволить. Приходилось брать под контроль свой язык. Маска, которая за долгое время намертво приросла к его лицу, съехала набок. Весила она по ощущениям не меньше двух пудов, и сейчас требовалось слишком много сил, чтобы удержать её на месте. Яков кивнул. Он понимал. - Всё плохо, господин Штольман, - просто и без эмоционально сказал Норбер. – Никто ничего не сможет сделать. Кризис неминуем. Мы опоздали. То, как спокойно он это сказал, вдруг напомнило Штольману то время, когда он сам был примерно в том же положении, хоть и в другой должности. Отсутствие эмоций – плохой признак. Значит, действительно всё испробовано, но сделать ничего нельзя. Злость и отчаяние перегорают, остается только логика и стратегия. - У нас есть документы с кораблей, - сказал Яков. Хоть что-то ведь можно сделать! Хотя бы попытаться! Граф покачал головой. - О них уже известно, господин Штольман. Можете считать, что их у нас нет. Яков вдруг похолодел. Прав был Поль, прав! Им не выстоять в одиночку, а на то, чтобы искать союзников, времени у них нет. Что там сейчас в полиции? - Они рискнут сунуться в участок, господин Штольман. На кону слишком многое. Пожертвовать несколькими пешками ради всей партии – разумеется, они так и сделают! Я и сам не так давно рассматривал такую возможность. Но я решил, что лучше сохранить некое подобие анонимности, не показывая свою явную причастность к происходящему. - Я должен вернуться! – сказал Яков, поднимаясь и благодаря Бога, что Аня решила уехать домой. - Вы можете, разумеется, - кивнул Пламондон. – Возможно, вам даже удастся успеть, но вы ничего не сможете сделать! - Вы сдаетесь? – возмутился Штольман, ходя из стороны в сторону. Волнение гнало его вперед, а реальных действий не было. - Нет. Но я не буду пытаться воскресить мертвую лошадь. Раненую – да, но тот, кто мёртв, к жизни не вернется, так что же тратить силы? Я ничего не смогу сделать, господин Штольман. - У любого правила есть исключения, господин Пламондон, - сказал Яков, желая спуститься вниз и позвонить. Он не закончил разговор с графом и уехать прямо сейчас не мог, но хотел предупредить Поля и его людей. Что и когда произойдёт, он не знал, но по крайней мере, полицейские будут наготове. - Что вы имеете в виду? – недоуменно спросил Норбер. - Возможно, вам всё же стоит вновь познакомиться с концепцией христианства, господин Пламондон, - сказал Штольман. – И мёртвые, бывает, воскресают, если помните. Это вам, - добавил он, протягивая пораженному графу брошюру, переведенную Аней. – Аурелио считал, что она должна оказаться у вас как можно скорее. - Благодарю, - пробормотал Норбер, беря брошюру. - Я бы хотел позвонить, а после вернуться. - Телефон за соседней дверью, - сказал Пламондон, уже пробегая глазами первую страницу. – Звоните без опаски. Это мой отель, и линия у меня персональная. Никто не сможет подслушать. Штольман поднял брови. Кто же этот человек? Хмыкнув про себя, он отправился в соседнюю комнату. Помещение было небольшим, отделанным в японском стиле. Видимо, восточный образ жизни и мысли весьма прочно укоренился в графе. Даже телефон был сделан на заказ из бамбука и лакированных табличек с иероглифами. На звонок в кабинет Поля никто не ответил. Странно. Молчал и телефон приемной. Штольман вдруг всерьез испугался за друга и полицейских, с которыми они работали. Нужно немедленно ехать в отделение! Желая успокоить разбушевавшихся демонов, Яков позвонил домой. С Ани станется выяснить то, что ей нужно, и вернуться обратно. - Дом Штольманов, - ответила трубка голосом Алекса. – Александр Штольман слушает. Добрый день. Яков улыбнулся. Приветствовали его таким тоном, будто с ним разговаривал не девятилетний мальчик, а степенный взрослый господин, исполненный собственного достоинства. - Привет, Алекс! – сказал Штольман. - Папа! – степенный господин испарился, и трубку в гостиной сжал мальчишка, радующийся голосу отца. – Как твои дела? Как ты себя чувствуешь? - Благодарю. Всё благополучно, я почти здоров! Как у вас дела? - Всё хорошо! Я учу Карла хитрому удару, который недавно выучил на фехтовании, а девочки беспрестанно поят его чаем. - Мама дома? - Да, - серьезно ответил Алекс, услышав в голосе отца тревогу. – Она заперлась в твоем кабинете, сказав, что ей нужна книга. И знаешь, это очень подозрительно! - Почему? – спросил Штольман. - У тебя в кабинете литература только по криминалистике и оружию. А мама сказала, что ей надо проверить что-то из географии. Мы пришли к выводу, что ты скрываешь у себя еще какую-то литературу. Яков открыл рот, не зная, что сказать. Не говорить же в самом деле сыну о бессмертных творениях разных авторов, которыми их щедро снабжает букинист?! А признайся он в том, что у него есть книги, которые детям читать не следует, завтра же в доме будет организована исследовательская экспедиция, которая будет иметь своей целью поиск запретной литературы, доступ к образованию и восстановление справедливости, равенства и братства вреди всех полов и возрастов в особняке. - Я брал несколько книг в библиотеке и не отнес назад, - соврал Штольман, чего делать не любил. В отношениях с детьми он предпочитал честность и взаимное доверие. Но тут был вопиющий случай! - Понятно, - помолчав, ответил Алекс, не поверив отцу ни на секунду. Он знал, когда Яков пытался скрывать истину, но был человеком благородным и предпочел не показывать, что все понимает. С сокрытием литературы он разберется позже. - Я должен идти, - сказал Яков. – Скажи маме, чтобы не ездила в участок, её помощь там не понадобится сегодня, а я постараюсь вернуться поскорее. - Постарайся, пожалуйста, - сказал Алекс. – Мы все по тебе скучаем и ждём! Маме я все передам! До свидания, и береги себя! - И вы! – проговорил растроганный Штольман, хотя его сын уже положил трубку. Вернувшись, Яков обнаружил яростно затягивающегося сигарой Пламондона. - Каковы мерзавцы! – воскликнул он, увидев Штольмана. – Какие сволочи, я вам скажу! Как жаль, что мы опоздали! Как жаль, что ничего нельзя сделать! Слишком много времени прошло, столько всего упущено! Что они провернут, я не имею не малейшего представления, могу лишь сказать, что вы попали не в бровь, а в глаз! - Я? – снова удивился Яков. - «Человек верующий в Европе – пережиток прошлого. Церковь нынче уступает свою роль новым общественным течениям. Человек должен встать во главу угла, Человек, а не Христос с его загоняющим Человека в рамки морали учением. На Востоке вы этого не увидите, слишком уж сильны верования его народов, но Европа теряет своё единство и должна потерять его вовсе, ведь среди людей нет истины, её можно найти только в Боге! И Европа должна его потерять! Когда-то Рождество принесло миру Христа, возможно когда-нибудь оно заберет его обратно!» - процитировал Пламондон. - Это Рождество? – спросил Яков, пытаясь понять, что же имеется в виду в брошюре. Во Франции в последнее время антирелигиозные настроения крепли. Пресса то и дело подбрасывала сюжеты о нечистых на руку, развратных или корыстных священниках, подливая масло в огонь, но пока дело не шло дальше возмущения. Всё же авторитет церкви был силен. - Вероятно, да. И я безнадежно, катастрофически, беспросветно опоздал. Рождество через два дня. Штольман молчал. Что тут скажешь? - Я уезжаю надолго, - сказал Пламондон, сжав сигару, растирая табак в труху. – Здесь останутся мои люди, они не так заметны, как я. Они залягут на дно, и их не достанут. Когда я окажусь в Англии, я сумею сделать кое-что, но до этого еще далеко. Здесь у меня связаны руки, и с каждым часом моя несвобода всё сильнее. Ночью меня здесь уже не будет. Чем скорее я пересеку границу, тем быстрее смогу увидеть последствия того, что тут произошло. Я сделаю всё, что нужно, но уже постфактум. - Хорошо, - сказал Яков. - Вечером мадемуазель Димарко будет у вас, - проговорил граф, поднимаясь с места. - Хорошо, - повторил Штольман. - Был рад свести знакомство, господин Штольман, - протянул руку Якову Норбер. - И я, господин Пламондон, - кивнул Яков, отвечая на рукопожатие. - Во всей этой ситуации, господин Штольман, меня радует только одно: тот документ, который должен был отправиться дальше с одного из кораблей, так же опоздал к получателю, как и мы. Хоть какие-то приятные новости! Штольман отнял руку и взял свою трость. Его и эти новости не радовали!