Детективное агентство "Анна и её духи" - 2. История девятая. Итальянская канитель.

То, что произошло нечто ужасное, Штольман понял еще за три квартала до центрального управления. Над крышами поднимался чёрный дым, экипажи заполонили улицы, слышались мерные удары пожарного колокола и режущие ухо вопли пожарных трубачей. - Матерь Божья! – воскликнул возница, резко дергая за поводья и останавливая фиакр, когда сбоку на дорогу высыпалась толпа разношерстных пацанят и с полувосторженными, полуиспуганными воплями понеслась вперед, протискиваясь между прочно вставшими в ряд экипажами. Развернуться или уехать не представлялось возможным. Ямщики стояли рядом с лошадьми, не зная, что делать. Если пожар распространится, то им придется спешно распрягать коней и уезжать верхом, спасая животных и жертвуя повозками. Такое случалось несколько раз, когда огонь не было возможно унять, и сейчас все на улице ожидали, справятся ли пожарные и не придется ли покидать центр города. - Дальше никак! – проговорил возница, который вёз Штольмана, посматривая по сторонам и ища пути отхода. Сзади уже подъезжали два других экипажа. Еще пару минут, и он тоже застрянет здесь. - Благодарю, - сказал Яков, спрыгивая на мостовую и бросая мужчине монетку. Тот с благодарностью поймал её на лету и тут же потянул поводья вправо. Делать тут ему было нечего, а, развернувшись, он успеет объехать затор по тротуару. Надвинув поглубже котелок, Штольман поспешил вперед, протискиваясь между взволнованно гудящими людьми, сжимая трость. Женщины причитали, маленькие дети цеплялись за их юбки, а те, кто постарше пытались забраться повыше, чтобы понять, что же происходит там, на дальних улицах. Яков так же, как и они, был в неведении, стараясь не давать разгуляться воображению, но уже понимая, что что бы ни было предпринято теми, кому нужны были бумаги с кораблей, это имело успех. Кто пострадал? Насколько велик ущерб? Все ли… живы? У поворота к участку толпа неожиданно поредела, и когда Штольман вышел на площадь, он оказался среди пожарных, полицейских и лишь нескольких гражданских, таскающих воду напрямую из Сены. - Боже мой! – прошептал Штольман, доставая платок из кармана. Хлопья гари витали в воздухе, дышать было почти невозможно. Верхний этаж и крыша правого крыла центрального полицейского управления полыхали, а левое крыло уже выгорело и только тлело. Пожарные сумели остановить огонь и не дали ему спуститься на два нижние этажа. Правая сторона не поддавалась: стреляла огнедышащим деревом, шипела от воды, выпускала шипящий пар, но пламя не гасила. Горело аккурат над кабинетом Поля. Штольман, который некоторое время стоял столбом, встрепенулся и бросился вперед, стараясь подобраться ближе к зданию и не обращая внимания на пытающихся его остановить пожарных. - Жак! – донеслось до Якова, когда он почти добежал до центрального входа, с ужасом рассматривая несколько прикрытых пиджаками тел, уложенных у ограды. Полицейские работали наравне с пожарными, не обращая внимания на опасность, и то и дело входили внутрь здания. Покрытый сажей Поль появился перед Штольманом. Он был зол, сосредоточен и горестен. - Мой кабинет. Всё началось с него, - сказал он просто, вытирая мокрый лоб и размазывая копоть по лицу. - Гастон? – спросил Яков, который не видел своего воспитанника поблизости. Всё остальное потом. - В Версале. – махнул рукой помощник префекта. – Не беспокойся! Яков кивнул. - Что случилось? - Всё случилось, Жак, всё! – усмехнулся Поль. – Нет не только моего кабинета. Нет целого этажа. Очень предусмотрительно! - Что с парнями? Поль помрачнел. - Всё началось с моего кабинета, - повторил он, глядя в сторону. – Пока никого оттуда не выводили. Штольман сглотнул, глядя на постепенно утихающее пламя на крыше. Линней, Джером, Пеаже, молоденький сержант, который говорил ему про Аню, и опытные комиссары, часто расследующие с ним одни и те же дела. Терять людей, с которыми долгое время работал бок о бок, было невыносимо. Они с Полем молчали. Мерзкое ощущение неотвратимой, надвигающейся беды висело в воздухе. Штольман знал его. Знал и ненавидел. Можно питать иллюзии и думать, что ты умен, ловок и проницателен. Можно искренне полагать, что ты что-то в этой жизни решаешь или имеешь большое влияние, но стоит тебе столкнуться с кем-то, кто видит дальше, знает больше и дергает за ниточки, до которых ты не просто не можешь дотянуться, а даже понятия о которых не имеешь, то сразу приходит осознание, что ты песчинка, которую унесет любой порыв ветра, и удержаться не будет никакой возможности. Беспомощность, злость, отчаяние. Снова они рвут грудь, и будущее вновь туманно и пугающе. Только терять теперь всем было гораздо больше. Хлопья гари ложились на землю, пачкая снег. Пальто Штольмана тоже было черно, так же муторно было у него на душе! - Господин Мартен! – закричали сзади. Поль обернулся. Из задней двери пожарные вынесли Джерома. Молоденькие полицейские с ужасом отпрянули от него, когда мужчину опустили на снег. Половина тела его обгорела, но голове не было волос и зияла глубокая рана, но самое страшное – он был в сознании, скаля зубы и сжимая пальцы на уцелевшей руке. Он часто моргал, то ли от боли, то ли от желания и невозможности забвения. Уцепившись взглядом за опустившегося перед ним на колени Мартена, Джером, еще утром радостно поедающий гостинцы мадам Агнес, растянул губы, лопнувшие в ту же секунду и засочившиеся кровью, и захрипел, внушая Штольману ужас. Впервые с ним говорил мертвец, ведь в том, что Джером с минуты на минуту умрет, не было сомнения. Ощущение было жуткое. Как Аня выдерживает? - …же, - едва слышно проговорил Джером, надувая розовые кровавые пузыри в углу рта. - Что? – наклонился к нему Поль, не зная, что делать. Беспомощность. Беспомощность во всем. - Пеаже… - закашлявшись, сумел выговорить мужчина. Мартен отпрянув, поняв, что имел в виду его человек, но не желая в это верить. - Дал всем чай, - продолжил Джером, задыхаясь на каждом слове. Фокусировать взгляд становилось все сложнее, жизнь утекала с каждым вздохом, но он должен был сделать последний в жизни доклад Это было необходимо. – Сам. Я не пил… По голове…Не мог…не…мог…все… остались там… Джером страшно втянул воздух, выгибаясь от боли, а после затих, странно вывернув руку. - Пеаже, - протянул Поль, усевшись на снег, не замечая холода. Ему хотелось плакать, но слезы не шли, застревая внутри, царапая горло. – Десять лет в моем отделении. Двадцать лет безупречной службы. Не спал ночами, расследуя дела. Воспитывал младших, пользовался уважением начальства. И… что? Штольман молчал. Что тут скажешь? Поль покачал головой, не дождавшись ответа. - Жак, я не знаю… - проговорил он горестно. - Я не знаю, как дальше быть. У нас ничего больше нет. Ничего и никого!