Антиглянец

«Когда женщина выбирает образ, она не должна забывать: легендарное платье от Versace запомнят на один сезон. А слова, сказанные в нём, — на всю жизнь. Потому что в мире, где всё продаётся и покупается, настоящая роскошь — это быть услышанной. Даже когда ты молчишь. Особенно когда ты молчишь».

К своей беде, Гарри не умел долго держать обиду. Несмотря на то, что слова и поведение Драко оставили неприятное послевкусие, Поттер не мог просто так его игнорировать. В голове пульсировало чувство незавершённости. Гарри не знал всех деталей, но ему хватало и этого, чтобы понять: Драко не просто так вдруг изменил своё поведение. Очевидно, что-то происходило, и стажёра никто не собирался посвящать в это. Головой Гарри понимал, что сейчас, как взрослый человек, он должен отступить. Ему ясным текстом указали на его место — «не усложняй». Но что-то внутри, на надрыве, с бунтом подростка требовало пойти наперекор. На следущее утро, он не сразу заметил, что Драко избегает его. Сначала Гарри списал это на обычную занятость — в конце концов, главный редактор «Vogue» не обязан пялиться на стажёра каждую свободную минуту. Но когда они вместе готовились к Парижу, а Драко предпочитал обсуждать детали через Джинни или Забини, а не лично, внутри у Гарри что-то кольнуло. Он видел Драко на совещаниях — тот был собран, резок, профессионален. Но стоило их взглядам встретиться, маска становилась ещё плотнее, а взгляд — пустым. Не злым. Не холодным. Пустым. Будто Гарри для него больше не существовало. Поттер пытался подойти. Поймать в коридоре. Задать вопрос, который вертелся на языке: «Что случилось?» Но Драко каждый раз ускользал. Находил срочный звонок, неотложную встречу, важный отчёт. А Гарри оставался стоять посреди коридора, чувствуя себя призраком в собственном теле. Так продолжалось всю неделю перед командировкой. С одной стороны, ничто не мешало ему просто взять и позвонить Драко. С другой — набирать номер человека, который избегал тебя вживую целую неделю, было сродни ребячеству. И это обстоятельство бесило больше всего. — Ты чего такой кислый? — спросил Рон, застав его в кафетерии. — Париж же. Город любви. Может, заведёшь роман с какой-нибудь моделью? Гарри криво усмехнулся своим мыслям. — Не в этот раз. — Ты вообще планируешь с кем-то встречаться? — Рон прищурился. — Ты ведёшь себя как человек, у которого уже есть секрет на миллион. — У всех есть секреты, — уклонился Гарри. — Ну да, — Рон хмыкнул, но лезть не стал.

* * *

В Париж летели втроём: Драко, Блейз и Гарри. Забини почуял неладное ещё в аэропорту. У него на это было чутьё — то самое, которое срабатывало за секунду до того, как Драко устраивал разнос, или за минуту до того, как Панси запускала в кого-нибудь туфлей. И сейчас это чутьё билось в набат. Во-первых, Поттер приехал слишком рано. Стоял у входа, как неприкаянный, сжимая ручку чемодана так, будто боялся, что чемодан сбежит. Он не листал телефон, не пил кофе, не делал ничего из того, чем нормальные люди убивают время в ожидании. Он просто смотрел на дверь, через которую должен был войти Драко. Во-вторых, Драко вошёл — и даже не взглянул на Поттера. Вообще. Солнцезащитные очки от Saint Laurent так и остались на месте — он даже не удосужился их снять. Прошёл мимо, бросил короткое «Забини, регистрируй багаж» и уткнулся в телефон, будто вокруг никого не было. «Странно, — подумал Блейз. — Очень странно». Поттер хотел что-то сказать — Блейз видел, как дёрнулся его кадык, как он сделал шаг вперёд. Но слова застряли в горле, а Малфой даже не повернул головы. — Доброе утро, — попробовал Гарри. Драко молчал. Не ответил. Будто не слышал. — Мы вообще здороваемся? — спросил Гарри уже тише, почти себе под нос. Малфой наконец повернулся. Приспустил очки ровно настолько, чтобы встретиться с Гарри взглядом. Его глаза были пустыми — не злыми, не холодными, а пустыми. Будто перед ним был не человек, а пустое место. — Поттер, — сказал он. Одно слово. Ни «здравствуйте», ни «как дела». Просто фамилия. И снова очки на месте, снова телефон в руках. Блейз переводил взгляд с одного на другого и чувствовал, как по спине ползёт холодок. Что-то явно произошло. Что-то, о чём ему не сказали. И это бесило. Не потому, что он хотел лезть в чужие дела — просто он ненавидел, когда его ставили перед фактом, когда всё уже сломалось, а его даже не предупредили. «Что вы, идиот, сделал на этот раз?» — мысленно спросил он, но вслух не произнёс. Взгляд продолжал сканировать младшего асситента. Нехотя, Забини взял на себя то, что умел лучше всего — роль отвлекающего манёвра. В самолёте Блейз устроился между ними — не физически, конечно, но своими шутками, болтовнёй, попытками разрядить обстановку. Он знал, что если оставить их наедине с этой тишиной, она взорвётся чем-то необратимым. А он не любил необратимое. — Представь, — начал он, обращаясь к Гарри с видом бывалого путешественника, — подходишь ты к официанту, хочешь сказать «Merci», а говоришь «Merde». И всё. Ты — легенда Парижа. Тебя будут помнить веками. Очень в твоём стиле, Поттер. Гарри криво улыбнулся — скорее из вежливости, чем от души. — У меня английское произношение, — ответил он. — Французы и так поймут, что я иностранец. — Поймут, — согласился Блейз. — И возненавидят. Но это уже детали. Он покосился на Драко. Тот сидел у окна, подперев голову рукой, и смотрел в облака. Планшет лежал на коленях закрытым. Даже не делал вид, что работает. Просто смотрел. И молчал. Блейз помнил Драко в поездках. Обычно тот требовал список дел, проверял бронь, звонил в отель, уточнял детали, бесился из-за каждой мелочи. Работал. Жил работой. Но сейчас он сидел и смотрел в никуда, и это было страшнее любых криков. «Что ты с ним сделал, Поттер?» — подумал Блейз. Но спрашивать не стал. Вместо этого он продолжил монолог: — А ещё говорят, что в Париже лучшие круассаны в мире. Лично я предпочитаю лондонские. Но вы же знаете, я человек тонкой душевной организации. Гарри хмыкнул. Драко не шелохнулся. Блейз почувствовал укол раздражения. Не на Драко — на ситуацию. На эту гнетущую тишину, которую он пытался пробить, но она только густела. Как кисель. Как бетон. Как стена между двумя людьми, которые отказываются её замечать. Блейз почувствовал укол раздражения. Не на Драко — на ситуацию. На эту гнетущую тишину, которую он пытался пробить, но она только густела. Как кисель. Как бетон. Как стена между двумя людьми, которые отказываются её замечать. Он смотрел на Гарри — тот ещё пытался функционировать. Держался. Отвечал на шутки, пусть и через силу. Делал вид, что ничего не происходит. Делал вид, что всё нормально. Это было почти жалко. А Драко — нет. Драко даже не пытался. Сидел, уставившись в одну точку, и излучал такое ледяное безразличие, что, казалось, ещё чуть-чуть — и стекло в иллюминаторе покроется инеем. Он не смотрел на Гарри. Не разговаривал с ним. Не замечал его присутствия так демонстративно, что это уже переставало быть игрой. «Идиотизм, — подумал Блейз. — Полный идиотизм». Он знал Драко достаточно долго, чтобы понимать: тот ненавидел повторяться. Сказал один раз — и хватит. Если человек не понял с первого раза, значит, он либо тупой, либо не заслуживает второго шанса. Оправдания Малфой презирал — они были для него синонимом слабости, попыткой переложить ответственность на кого-то или что-то другое. И в этом была проблема. Поттер, очевидно, не понимал, что конкретно сделал. Блейз видел это по его лицу — растерянному, напряжённому, с застывшим на губах вопросом, который он никак не решался задать. Гарри метался между желанием подойти и страхом услышать ответ. И чем дольше это продолжалось, тем глубже они оба закапывались в собственную яму. Старший асситент перевёл взгляд на Драко. Главный редактор Vogue, человек, который мог управлять толпой одним взглядом, сейчас напоминал надутого подростка, который обиделся на весь мир и ждёт, пока кто-то догадается, в чём дело. Только вот в отличие от подростка, Драко никогда не просил о помощи. И не принимал её, если она предлагалась. «Вы оба хороши», — подумал Блейз. Гарри — потому что слишком мягок, слишком боится разрушить то, что между ними есть, и в итоге не делает ничего. Драко — потому что слишком горд, чтобы объяснить, что его задело. И оба — потому что заставляют его, Блейза, сидеть между ними и развлекать их дурацкими шутками, когда хочется просто взять их за шкирку и стукнуть лбами. Он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Сделал вид, что собирается спать. Но на самом деле — прислушивался. Тишина. Только шум двигателей и редкие вздохи. «Чёрт с вами, — подумал Блейз. — Перетирайте сами. Моя хата с краю». Но он знал, что это неправда. Его хата была ровно посередине, и когда эти двое наконец взорвутся — а они взорвутся, обязательно, — осколки полетят во все стороны. И ему, и Панси, и Джинни, и всей редакции придётся их собирать. «Позвоню Панси в Париже, — решил он. — У неё нюх на такие дела. Может, подскажет, как не утонуть в этом болоте». А пока — Париж. Самолёт. И два идиота, которые делают вид, что не замечают друг друга. «Сволочи, — подумал Блейз почти с нежностью. — Хоть бы спасибо сказали за попытку». Но вслух, конечно, ничего не сказал.

* * *

Когда они приземлились в Париже, Блейз бегло озвучил план мероприятий на время командировки. Открытие арт-пространства, несколько интервью и закрытый показ. Гарри сонно потёр глаза, а Малфой нехотя посмотрел на часы. Время близилось к полуночи, и даже вечно бодрый Забини заметно сдавал. — Так, — сказал Блейз, сверяясь с телефоном. — Завтра в десять утра встреча в отеле, затем выезд на площадку. Всем спать. Драко ничего не ответил. Он уже направлялся к выходу из аэропорта, не оборачиваясь и не проверяя, идут ли за ним. Гарри смотрел ему в спину и чувствовал, как внутри снова поднимается то самое чувство — тягучее, неприятное, от которого хотелось то ли кричать, то ли закрыться в номере и не выходить до конца командировки. — Поттер, не спи на ходу, — Блейз хлопнул его по плечу. — До отеля доедем — там досыпать будешь. — Я не сплю, — ответил Гарри, хотя глаза действительно слипались. — Ты моргаешь как сова в замедленной съёмке. Это называется «сон наяву». Очень опасная штука. Можно врезаться в стеклянную дверь. Гарри не нашёлся, что ответить. Блейз, кажется, и не ждал ответа. Он просто шёл рядом, иногда бросая короткие взгляды то на Гарри, то на удаляющуюся фигуру Драко, и о чём-то напряжённо думал. Такси ждало у выхода. Драко сел на переднее сиденье — даже не глянув на задний ряд. Блейз и Гарри разместились сзади. Всю дорогу до отеля молчали. Только шум мотора и редкие сигналы парижских машин нарушали тишину. Гарри откинулся на спинку сиденья и уставился в окно. Город за стеклом был прекрасен — ночная подсветка, уютные улочки, далёкий силуэт Эйфелевой башни. Но он ничего этого не замечал. Только усталость — тяжёлую, вязкую, которая давила на плечи и мешала дышать. Блейз сидел рядом, делал вид, что изучает телефон, но на самом деле краем глаза следил за обоими. А потом он заметил. В зеркале заднего вида — том самом, которое позволяло водителю видеть пассажиров на заднем сиденье, — отражались глаза Драко. Они смотрели не на дорогу. Не на приборную панель. Они смотрели на Гарри. Пристально. Жадно. Будто Драко боялся, что если отвернётся — тот исчезнет. Будто всё это ледяное безразличие, вся эта неделя молчания, все эти пустые взгляды в аэропорту — была ложью. А правда была здесь. В этом зеркале. В этих глазах, которые не могли оторваться от спящего Поттера. Блейз замер. Драко поймал его взгляд. Это длилось не больше мгновения — секунда, две. А потом Малфой сделал то, что умел лучше всего. Его глаза снова стали пустыми. Он отвёл взгляд — медленно, как ни в чём не бывало, — и уставился в окно. Будто ничего не произошло. Будто Блейзу показалось. Но Блейзу не показалось. Он сидел, не шевелясь, и чувствовал, как по спине ползёт холодок. Не от страха. От понимания. «Он смотрел на него, — подумал Блейз. — Всю дорогу. Всю эту чёртову дорогу он не мог отвести от него глаз». Он перевёл взгляд на младшего асситента. Тот спал — безмятежно, по-детски поджав губы, уронив голову на плечо. И не знал. Не знал, что человек, который делал вид, что его не существует, только что смотрел на него так, будто от этого зависела его жизнь. Забини прищурился, отмечая в голове, что ему необходима консультация Панси Паркинсон. Отель встретил их тишиной и запахом дорогого парфюма в холле. Драко молча получил ключи у портье — два номера, одноместные, на разных этажах — и направился к лифту, даже не оборачиваясь. — Спокойной ночи, — бросил он, уже заходя в кабину. — Спокойной ночи, — ответил Блейз в пустоту. Гарри промолчал. Он стоял у стойки регистрации, всё ещё сонный, и, кажется, ничего не заметил. Ни взгляда в зеркале. Ни того, как Блейз вдруг напрягся. Ни того, как Драко на секунду потерял контроль. «И хорошо, — подумал Блейз. — Пусть не знает. Может, так даже лучше». — Поттер, — окликнул он. — Ты в порядке? — Да, — автоматически ответил Гарри. — Всё нормально. — Врёшь, — сказал Блейз без злости. Констатировал факт. — Но лезть не буду. Если хочешь поговорить — стучись. Я в сто шестнадцатом. Гарри поднял на него глаза. Впервые за долгое время посмотрел по-настоящему — не сквозь, не мимо. Блейз стоял перед ним — уставший, взъерошенный после перелёта, без привычной брони ехидства. И выглядел он… почти человечным. — Спасибо, — тихо сказал Гарри. — Не за что, — ответил Блейз и махнул рукой в сторону лифта. — Иди. Завтра рано вставать. Они разошлись по номерам.

* * *

Утро в Париже началось с золотистого света, который сочился сквозь тонкие шторы, лёгкими полосами ложась на паркет. Гарри проснулся за два часа до будильника. Сначала просто лежал, утопая в прохладных, пахнущих свежестью и хлопком простынях, и смотрел, как солнечные зайчики танцуют на высоком потолке с лепниной. Потом сел на кровати, обхватил голову руками и понял: уснуть больше не получится. Совещание в десять. Открытие арт-пространства в двенадцать. А потом — бесконечные интервью, встречи, улыбки в камеры, необходимость делать вид, что он — часть этого мира. Часть команды. Часть чего-то, что, возможно, уже рухнуло. Гарри поднялся, прошёл в ванную, выложенную мрамором, и уставился на своё отражение в огромном зеркале в позолоченной раме. Под глазами — тени. Взгляд — мутный, потерянный. Волосы — как всегда, вихрь, который не брал ни один гель. «Ты выглядишь соответственно», — вспомнились ему слова Драко с того дня, когда Гарри впервые остался у него дома. Тогда это было почти шуткой. Сейчас — звучало бы приговором. Он открыл встроенный шкаф из светлого дерева, вытащил брюки — те самые, бежевые, которые Драко однажды одобрил. Аккуратно повесил на спинку кресла с бархатной обивкой. Добавил белую рубашку. Потом передумал — достал серую. Потом снова белую. Потом понял, что стоит перед открытым шкафом уже пятнадцать минут, а выбор так и не сделан. «Какая разница? — спросил он себя. — Он даже не смотрит на меня. Я могу прийти в пижаме — он не заметит». Но это было неправдой. Гарри знал. Драко замечал всё. Каждую новую вещь. Каждый неправильно завязанный узел галстука. Каждый раз, когда Гарри пытался выглядеть лучше, чем чувствовал себя. Вопрос был не в том, заметит ли Драко. Вопрос был в том: зачем Гарри всё ещё старается? Он провёл рукой по лицу, взъерошил волосы и опустился на пол. Прислонился спиной к прохладной стене, обитой шёлком. Поставил локоть на согнутое колено, положил на него голову. Другой рукой упёрся в зеркальную поверхность шкафа — ту самую, что отражала его сейчас, растерянного, полусонного, с застывшим на губах вопросом, который он не решался задать даже себе. В отражении, на фоне — на кровати с высоким изголовьем — валялись брюки, несколько рубашек, галстук, который он так и не научился завязывать правильно. Беспорядок, который идеально описывал то, что творилось у него в голове. Зато бельё — свежее, хлопковое, с едва уловимым ароматом лаванды — лежало безупречной стопкой, потому что горничные в таких отелях не оставляют следов человеческого присутствия. «А если я действительно ему не нужен? — подумал Гарри, глядя в собственные глаза — зелёные, яркие, но сейчас почему-то потухшие. — Если я всё это придумал? Если тот вечер под ивой… если всё, что было до… было просто… что? Жалостью? Случайностью? Ошибкой?» Он вспомнил, как Драко лежал у него на коленях. Как смотрел на него — не сквозь, не мимо, а прямо. В самую душу. Как говорил тогда, под ивой: «Когда я вижу тебя с гитарой и слышу, как ты поёшь… я забываю, что ты мой стажёр». Тогда, на корпоративе, всё казалось таким простым. Таким осязаемым. Гарри мог протянуть руку и коснуться — и Драко не отстранялся. Драко сам тянулся. Драко целовал его первым, не дожидаясь, пока Гарри соберётся с духом. Драко смотрел на него не как на стажёра, не как на «мальчика на побегушках», а как на человека, который стоит большего, чем утренний кофе. А теперь? Теперь Драко смотрел сквозь него. Говорил «Поттер» — и это звучало как имя чужого человека. Избегал, прятался, молчал. Строил стены там, где ещё недавно были двери. И Гарри не понимал: когда он успел превратиться обратно из «того, кто не должен носить кофе» в «никого»? Гарри выдохнул и потянулся к бежевому лонгсливу, велюровой свободной куртке благородного коричневого цвета и чёрному ремню. Он надел всё это, посмотрел на себя в зеркало и услышал внутри голос Драко — тот самый, которым босс оценивал его в лучшие времена. «Сносно», — сказал себе Гарри, и в этом слове была и надежда, и горечь. Как будто это могло что-то изменить. Гарри спустился в лобби за пятнадцать минут до назначенного времени. Он всегда ненавидел опаздывать, а сегодня — особенно. Сегодня ему нужно было быть безупречным. Или хотя бы создавать такое впечатление. Блейз уже был там. Сидел в одном из кресел с чашкой кофе и листал телефон. Увидев Гарри, он отложил телефон и окинул его оценивающим взглядом — тем самым, который Гарри привык ассоциировать с насмешкой. Но сейчас в этом взгляде не было ехидства. Только усталое любопытство. — Выглядишь почти как человек, — сказал Блейз. — Для тебя — прогресс. — Спасибо, — Гарри сел в кресло напротив. — Ты всегда умел делать комплименты. — Это моя суперсила. Они замолчали. Тишина была неловкой — не той, которая возникает между чужими людьми, а той, которая появляется, когда слишком многое остаётся недосказанным. Гарри чувствовал, что Блейз хочет что-то спросить, но не решается. И был благодарен ему за это. — Где мистер Малфой? — спросил Гарри, хотя ответ знал заранее. — Спустится. Он всегда спускается в последний момент. Ты должен был это заметить за полгода. — Заметил, — тихо сказал Гарри. — Просто… надеялся, что сегодня будет исключение. Блейз посмотрел на него долгим взглядом. Потом вздохнул. — Исключений не бывает, Поттер. Особенно с ним.

* * *

Арт-пространство расположилось в бывшем производственном цехе — старые кирпичные стены теперь были выкрашены в ярко-розовый и покрыты неоновыми граффити. Высокие потолки с металлическими балками терялись в полумраке, из которого то и дело выпрыгивали цветные лучи прожекторов. Повсюду — в кадках, подвесных горшках, прямо на полу — стояли огромные зелёные растения: монстеры, филодендроны, пальмы в человеческий рост. Они придавали индустриальному пространству что-то почти оранжерейное, живое, дышащее. Гости уже собирались — представители прессы, коллекционеры, блогеры, несколько знакомых лиц из мира моды. Гарри держался позади Драко и Блейза, стараясь не привлекать внимания, но краем глаза следил за каждым движением босса. Драко сегодня выглядел иначе. Не тот строгий костюм, не идеальная рубашка на пуговицах. Вместо этого — свободный льняной пиджак песочного цвета, надетый поверх чёрной футболки без принта, и широкие брюки из той же ткани, чуть небрежно закатанные у щиколоток. Кожаные лоферы без носков завершали образ. Он словно подстроился под эстетику пространства — не пытался подавлять его своей безупречностью, а вписался в него, стал частью. Мягкие линии, природные оттенки, лёгкость. И от этого Гарри стало одновременно легче и тяжелее. Легче — потому что Драко выглядел почти расслабленным. Тяжелее — потому что он был невыносимо красивым. Драко быстро включился в режим: интервью, рукопожатия, улыбки для камер. Он был в своей стихии — уверенный, харизматичный, живой. Его образ сегодня словно говорил: «Я здесь не для того, чтобы командовать. Я здесь, чтобы вдохновлять». Гарри смотрел на него и не узнавал. Где тот человек, который сидел в самолёте и смотрел в одну точку? Где тот, кто избегал его взгляда неделю? — Не смотри на него так, — услышал Гарри голос Блейза. — Он заметит. Гарри даже не повернул головы. Продолжал смотреть на Драко — на то, как тот улыбается кому-то из гостей, как поправляет несуществующую складку на пиджаке, как наклоняет голову, слушая очередной бесконечный комплимент. — Пусть заметит, — ответил он. Блейз фыркнул. Помолчал. Потом сказал: — Ты совсем отчаялся, да? Или просто решил, что терять нечего? Гарри не ответил. — Ладно, — Блейз сделал глоток шампанского, которого не хотел, и посмотрел на Гарри с той странной смесью раздражения и жалости, которая появлялась у него, когда он видел что-то безнадёжное. — Твоя жизнь. Твои ошибки. С этими словами он отошёл к столику с напитками, оставив Гарри одного. Поттер не знал, сколько прошло времени. Может, десять минут. Может, полчаса. Он стоял у одной из розовых стен, сжимая в руках бокал с водой, который давно уже стал тёплым, и смотрел, как Драко перемещается по залу — от одной группы гостей к другой, от одного интервью к следующему. И вдруг Драко остановился. Закончил разговор, кивнул собеседнику, улыбнулся — той самой дежурной улыбкой, которая ничего не значила, — и сделал шаг в сторону. В сторону от толпы. Открытие арт-пространства началось ещё утром, но время пролетело незаметно — интервью, фуршет, бесконечные рукопожатия и улыбки. Гарри казалось, что он следил за Драко от силы полчаса, но, когда он бросил взгляд на окна, за ними уже сгустились сумерки, а неон на стенах заиграл ярче. День незаметно перетёк в вечер, и программа мероприятий плавно переходила в закрытую часть — с коктейлями и живой музыкой. Блейз с игристым вышел на террасу. Она встретила его прохладой и тишиной — контрастом к гулу голосов и музыке в зале. Звёздное небо над Парижем раскинулось во всю ширь, ни одного облака, только бесконечная россыпь огней, которую парижские фонари не могли перекричать. Где-то вдалеке мерцала Эйфелева башня, подсвеченная золотом. Блейз прислонился к перилам, поставил бокал на каменный парапет и достал телефон. Набрал номер Панси. Она ответила после третьего гудка — голос сонный, недовольный, с той интонацией, которая означала «ты меня разбудил, и сейчас ты за это ответишь». — Ты хоть знаешь, который час? — В Париже — одиннадцать, — парировал Блейз. — Я звоню не в четыре утра. И вообще, я волнуюсь. Разреши? — Чего тебе? Блейз помолчал, собираясь с духом. Потом выпалил: — Скажи, ты не замечала, что последнее время Поттер и Малфой… ну… странно себя ведут? На том конце провода повисла тишина. Такая же плотная, как в самолёте несколько часов назад. Потом Панси хмыкнула — коротко, понимающе. — Ты хочешь спросить, не трахаются ли они? — Блейз поперхнулся воздухом и закашлялся, чуть не опрокинув бокал. — Не знаю. Может, да. Может, нет. Но если да, то, Блейз, это наша с тобой проблема. — Почему? — Потому что если Малфой в кого-то влюбится, его станет ещё сложнее контролировать. Он и так неуправляемый, а уж с сердечными делами… — Панси вздохнула. — А Поттер… он хороший парень, я не спорю. Но он не из нашей системы. Он не останется. И когда он уйдёт — а он уйдёт, рано или поздно, — исход будет непредсказуемым. И, очевидно, разгребать и выносить это всё придётся нам с тобой. Блейз посмотрел на звёзды над Парижем. Они казались такими близкими, но такими недосягаемыми — как всё, что он хотел бы изменить, но не мог. — Ты всегда так оптимистично мыслишь? — Я реалистично, — отрезала Панси. — Покажи Поттеру эту чёртову фотографию. Пусть разбираются сами. Хуже, чем сейчас, уже не будет. По крайней мере, для нас.

* * *

Он подошёл, когда Драко остался один у окна — смотрел на Сену, в тёмную воду, где отражались огни города. Спина прямая, плечи напряжены, как струна перед разрывом. — Мистер Малфой, — начал Гарри, но голос прозвучал слишком официально, слишком громко в этой тишине. Драко даже не обернулся. — Поттер. Твои обязанности на сегодня закончены. Можешь отдыхать. — Я не про работу. — Тогда не о чем говорить. — Драко. Имя, произнесённое без «мистера», заставило Малфоя вздрогнуть. Он медленно повернулся. В глазах — усталость, которую он так старательно прятал, и боль, которую, кажется, уже не мог скрыть. Не здесь. Не сейчас. Не перед ним. — Что? — спросил он. Резко, как пощёчина. — Что происходит? — тихо спросил Гарри. — Ты меня избегаешь. Я чувствую. И не понимаю, почему. — Потому что ты не должен ничего понимать, — отрезал Драко. — Твоя стажировка заканчивается. Ты уйдёшь. И это правильно. — Кто сказал, что я уйду? — Ты сам. Своими словами. Своим отношением. — Драко шагнул ближе, и в его голосе впервые зазвучало что-то живое, не отфильтрованное. — Ты не любишь моду, Поттер. Ты терпишь её. Ты хочешь заниматься музыкой в Rolling Stone. А здесь… здесь ты просто ждёшь, когда закончится срок. — Это неправда, — Гарри покачал головой. — В начале — да. Но сейчас… — Сейчас? — Драко усмехнулся, горько, по-настоящему. — Сейчас ты остаёшься из вежливости? Из чувства вины? Из того, что тебе жаль меня? Боишься, что я не подпишу твои документы? Зря переживаешь. Мы закроем этот вопрос. Он говорил с надрывом, с болью, которую копил всю неделю. Он был уверен, что загнал Гарри в угол. Что сейчас тот начнёт оправдываться, мяться, объяснять — и Драко наконец услышит то, что боялся услышать: «Да, я ухожу». И тогда эта пытка молчанием закончится. Он сможет отпустить. Сможет перестать ждать. Гарри смотрел на него — и не отводил взгляда. — Я отказался, — сказал Гарри. Просто. Без надрыва. Без оправданий. Драко не понял. — Что? — Я отказался от их предложения, — повторил Гарри. — Теодор Нотт звал меня на собеседование. Сказал, что у них есть место. Что им нужен кто-то, кто понимает музыку. Кто может делать подкасты. Это было всё, о чём я мечтал. И я сказал нет. Драко смотрел на него и не верил. Не потому, что Гарри врал — а потому, что не мог поверить, что кто-то отказывается от мечты ради него. — Зачем? — выдохнул он. — Потому что сейчас моё место здесь, — ответил Гарри. — Потому что я не хочу уходить. Потому что если я уйду сейчас, я никогда себе этого не прощу. И не потому, что упущу карьеру. А потому, что упущу… тебя. Драко молчал. В его голове смешалось всё. Он думал, что рулит положением. Думал, что разоблачает Гарри, что сейчас тот сдастся, признается в своём предательстве — и Драко сможет наконец разорвать этот узел, который затягивался на его шее всю неделю. Он ждал оправданий. Ждал, что Гарри начнёт мяться, объяснять, скрывать. А Гарри смотрел на него открыто. Прямо. Без тени вины. Без желания что-то скрывать. Он не планировал врать. Он не планировал уходить. Он просто пришёл и сказал правду — такую, что у Драко перехватило дыхание. Это выбило почву из-под ног. Драко привык контролировать. Просчитывать. Быть на шаг впереди. А сейчас он стоял и смотрел на человека, который разрушил все его расчёты одним предложением: «Я отказался». Тишина была такой плотной, что Гарри слышал собственное сердцебиение. Оно отдавалось в висках, в пальцах, в каждом миллиметре тела, которое, казалось, превратилось в один сплошной нерв. — Ты дурак, Поттер, — наконец сказал Драко. Тихо. Без злости. С такой усталой, почти обречённой нежностью, что у Гарри защипало в глазах. — Знаю, — Гарри улыбнулся. — Ты мне это уже говорил. Несколько раз. Драко не ответил. Не шагнул навстречу, не поцеловал — не здесь, не при всех. Но напряжение в его плечах чуть ослабло, и этого было достаточно. Как будто кто-то невидимый перерезал тугую верёвку, которой его привязывали к собственному страху. Они вернулись к гостям — раздельно, но в одном ритме. Кто-то из коллег бросил на них любопытный взгляд, но Гарри сделал вид, что не заметил.

* * *

Когда они вернулись в отель, Блейз подошёл к Гарри. Лицо у него было серьёзное — настолько, что младший ассистент впервые за долгое время не захотелось съязвить. — Поттер, — сказал Блейз. — У меня есть кое-что. Я не знаю, в чём там проблема, но, наверное, в этом. Он протянул свой телефон. Гарри взял его, посмотрел на экран — и внутри всё оборвалось. Фотография. Он и Теодор Нотт в редакции Rolling Stone. Он узнал стены — светлые, с постерами легендарных групп. Узнал стол, за которым они сидели. Узнал своё лицо — оживлённое, улыбающееся, заинтересованное. Теодор что-то рассказывал, жестикулировал, Гарри слушал, подвернув рукав свитера, смотрел на собеседника с тем выражением, которое можно было принять за восхищение. Кто-то сделал этот снимок, когда они не видели. Из-за угла. Через стекло. Выгледело очень компрометирующе. Будто он там был не из любопытства, а по делу. Будто они обсуждали не подкасты, а нечто большее. Будто он уже перешёл на сторону противника. — Откуда это? — спросил Гарри. Голос сел. Он не узнал его. — Понятия не имею, — ответил Блейз. В его тоне не было ни ехидства, ни злорадства. Только усталая констатация факта. — Драко получил это несколько дней назад. В конверте. Без обратного адреса. Гарри поднял на него глаза. — Ты знал? — Знал, что он что-то получил. Что это его выбило из колеи. Что он с тех пор сам не свой. — Блейз забрал телефон, убрал в карман. — Что конкретно там было — не знал. Увидел перед командировкой. Он помолчал. Посмотрел на Гарри — без жалости, без осуждения. Просто как на человека, который оказался в дерьмовой ситуации и должен из неё выбираться. Забини, не дождавшись ответа. ушёл в свой номер, даже не обернувшись. Гарри не стал ждать утра. Он поднялся на этаж Драко — тот самый, где пахло дорогим деревом и тишиной. Прошёл по длинному коридору с мягкой ковровой дорожкой, заглушающей шаги, и постучал. Никто не ответил. Он постучал снова, громче. Тишина. Такая же, как в самолёте. Как в аэропорту. Как всю эту чёртову неделю. «К чёрту», — подумал Гарри и толкнул дверь.