Что на самом деле случилось в Штормовом Пределе? (пропущенная сцена)

Любопытство — самая зубодробильная вещь на свете. Оно заставляет недалёких людей играть с кистенем сира Кристона, засовывать в рот подсвечники с горящими свечами, тыкать маменькиными спицами в драконов своих родичей, просить девочек показать, что у них находится под нижними юбками. Именно оно, треклятое, заставило Эймонда, второго сына короля, величайшего мечника, философа и всадника древнейшей драконицы в истории Семи королевств засунуть в себя это. Матушка отправила Эймонда в Штормовой предел с важной миссией: добиться руки Флорис, а вместе с ней заручиться поддержкой армии её батюшки, что, несомненно, помогло бы выиграть гражданскую войну. Молодой принц сильно переживал поначалу, что Баратеоны примут его с прохладцей, но, хвала Семерым, лорд Боррос оказался умным и проницательным человеком, сразу определил Эймонда в прекрасные покои и закатил один пир за другим в его честь. Переговоры прошли успешно: свадьбу назначили на зиму после уборки урожая, и планы Короны на сильного союзника исполнились целиком и полностью. Вечером должен был состояться очередной пир в честь помолвки, однако принц устал и возжелал немного расслабиться. Штормовой предел — не Королевская гавань, здесь нет ни домов терпимости, ни россыпи изысканных таверн с огромным ассортиментом вин, ни уличных театров. Чем развлечь себя томным вечером? Взгляд августейшего упал на небольшой продолговатый предмет сизо-черного цвета. Подарок недавнопомазанного Короля брату, на котором серебряными буквами наподобие арабской вязи выделялась гравировка: «Сей предмет успокоит душу и внесёт покой в алчущее сердце». Новинку привезли Эйгону в подарок на восшествие на престол аж из самого Эссоса. Даритель возжелал остаться инкогнито, но упомянул, что эта вещь помогает расслабить мышцы, снять напряжение и усталость у воинов после изматывающих тренировок. Что ж, видят благие боги, настало время успокоить душу и расслабить плоть. Осмотревшись по сторонам и предусмотрительно заперев дверь на большой железный засов, принц помазал сей предмет душистым маслом и, помолившись всем Семерым богам, чинными движениями засунул его внутрь. Он уютно устроился где-то в утробе, особо не мешал, и как он помогает совладать с душевным беспокойством, принц не уразумел, хоть и был величайшим философом своего времени. К предмету из Эссоса прилагался небольшой пульт, который даритель нарёк жезлом. Августейший долго вертел его в руках, рассматривал со всех сторон, но так и не понял, как пользоваться сим жезлом, посему убрал его подальше, в походную суму на боку у любимой драконицы Вхагар. «Это самое надежное место на землях всех Семи королевств, — подумал принц, погладив драконицу меж ноздрей, — ибо ни один человек в здравом уме не посмеет подойти к моему дракону». Ежели же человек умом не здрав, пусть он сам страдает от своей глупости и скоморошести. В залах Штормового предела было душно — собиралась гроза. Разговор тёк медленно, словно меды на свадьбах да пирах: говорили о военных сборах, обычаях при дворе, куда скоро войдёт прекрасная Флорис в качестве супруги принца. Девушка была красива и хорошо образованна, но Эймонду всё же быстро наскучило светское общество прелестных девиц и будущей жены. — Извольте, я покажу вам свой клинок, миледи, — говорил принц будущей супруге, — он сделан из валирийской стали. Никто из живущих ныне кузнецов не знает секретов выплавки подобных ножей, отец подарил мне его после давешнего случая с глазом, для самообороны. — Расскажете подробнее об этом, мой принц? — будущая супруга смотрела на Эймонда с интересом. — О, это сделал один из скудоумных сыновей сестрицы Рейниры, проклятый Люцерис Веларион, пусть боги обрушат на его голову все беды мира, ибо мальчишка даже не принес извинений. Невоспитанный. Пустоголовый. Обалдуй. О! Простите, миледи, что я оскорбил ваши уши столь некрасивым слогом, — опомнившись, принц поцеловал руку Флорис. — Всё хорошо, наречённый мой, ваш гнев мне понятен, — она, казалось, не рассердилась и, в нарушение всех правил этикета, взяла его за руку. Рука Флорис была сухой и тёплой, но Эймонд не почувствовал ни волнения, ни страха. «Великие воины не боятся женщин... и не возбуждаются от прикосновений к ним», — с прискорбием отметил про себя принц. Неразборчивый шум и суета отвлекли внимание Эймонда от грустных размышлений. Развернувшись на одном каблуке, аки лучший из танцоров его величества короля, августейший бросил острый взгляд к выходу из залы и... не поверил своим глазам: треклятый мальчишка, о котором они только что судачили с девицей Баратеон, входил в зал лорда Борроса в сопровождении стражи. О, семь преисподен, какой же он маленький, хиленький, глупенький, недалекий юнец! Как же раздражают эти его бестолковые вьющиеся каштановые, словно драгоценными заморскими маслами помазанные, волосы и вечно полуоткрытый рот (боги, пусть ему в рот залетит муха или овод). Как раззуживают эти глубокие, словно воды Божьего ока, бездонные ненавистные глаза! Как просится на хороший щелчок его курносый, чуть вздёрнутый кверху нос! Так бы и отхлестал его кожаным телячьим поясом, положив отрока между ног (тьфу, простите, боги), скосноязычил, поперёк ног, конечно же, поперёк ног, чтобы научить сорванца уважать старших и заветы великих драконьих предков. Ещё и меч нацепил, посмешище! Эймонд так и продолжил бы мысленно поносить племянника на чём свет стоит, если бы внутри него что-то внезапно не завибрировало. Дрожь прошла по позвоночнику, сделала круг почёта вокруг горла, и вышла молнией через макушку. У принца похолодело в животе, несмотря на горячий наваристый суп из говядины, вкушаемый им в не далее как в обед. — Нет! Нет! Нет! Вхагар, зачем ты нажала на пульт? — с ужасом подумал принц, раскрыв широко глаза. Он выпрямился, словно готовился принять бой, напрягся и встал в стойку, как его учил сир Кристон Коль. Ему стало тяжело дышать, перед глазами поплыли яркие светящиеся звёзды. Сын Рейниры дико раздражал, потому что строил из себя смельчака, хотя явно испугался и едва не наложил в штаны, увидев дядю в приёмной зале. Боги не были благосклонны в тот день к Эймонду. Пульсация постепенно начала нарастать и усилилась вдвое (судя по всему, Вхагар продолжала исследовать пульт своим хвостом), внутренности расцвели от невыносимого тепла и игривого желания. Что это было за желание: убить Люка, избить Люка, выбить из него всю спесь, перебить ему нос или зубы, сбить его с дракона или пробить в нём дыру, принц не смог понять, ибо остатки ума и хладнокровия покинули его рассудок со скоростью деревенского увальня, убегающего от садового сторожа, уличившего его в краже яблок. В минуту особенно сильного содрогания внутри, не понимая ничего, почти не дыша, Эймонд яростно возопил: «Отдай мне своооооооооооой глаз, бастарррррррд. Или я сам заберу его». Люцерис испугался, едва не подпрыгнул, но вовремя сдержал себя. Лишь дрожащей рукой он крепче обхватил рукоять меча, да злобно зыркнул глазами. Эймонд же взял в руки нож, покрутил его в руках, чтобы успокоиться и продышать сотрясение внутри своего чрева. Стоять и смотреть, как окаянный бастард покидает покои Борросов, не было сил, и он ринулся в погоню. Как же было хорошо в полночном небе, раздираемом грозой и вспышками молний. Светящиеся шары разрывали черное небо, словно когти драконов распарывают брюхо коров, смело и дерзко. Внутри, в чреве, бился источник силы и света, который принц не успел ни достать, ни выключить, ибо впопыхах в безумной буре не нашел жезл, управляющий подарком. Эймонд нёсся сквозь ураган, словно древний славянский бог Перун: он был соткан из ветра, силы, энергии и страсти. Буря была снаружи, буря была внутри. Маленький мальчик летел где-то недалеко и манил, словно Тёмная сестра на бедре дяди Деймона. Сил противиться искушению не было. Эймонд взял след. Он хотел поймать мальчишку, он хотел его немного припугнуть, научить манерам и отпустить. Пусть мелкий дуралей поймёт, что такое большая политика. Пусть осознает, что маленьким хорошеньким мальчикам в ней нет места. Маленьким круглолицым отрокам с нежной персиковой кожей нужна крепкая рука в кожаной перчатке и хорошая взбучка ремнём или плёткой. Глаза застилал дождь, в сознании мелькали великие картины отмщения: вот Люцерис стоит на коленях между его ног с завязанными за спиной руками, вот он суёт племяннику в рот огромный толстый кожаный красный кляп, вот он… боги, мысли стали рисовать невообразимые картины, осуждаемые септонами и верующей матерью, а между тем подарок Эйгона жёг изнутри, словно огненный вулкан. О! Кажется, Вхагар нашла Арракса. «Что ж, поиграем, taoba?» — подумал Эймонд и резко спикировал на своём драконе вниз.