Что осталось у тебя без меня?

В этот роковой день ничего не предвещало беды. Шон, как обычно, вернулся с работы, где его уже ожидал Даниэль с пиццей и роллами — на сегодня у них был запланирован кинопросмотр разных испанских и мексиканских фильмов. На предложение младшего брата посмотреть их любимый боевик, который они засматривали до дыр в детстве, старший ответил решительным отказом. «Зачем нам смотреть это старье, если ты знаешь испанский язык? Посмотрим что-то новенькое, да и тебе будет полезно для практики, enano». Его слова из раза в раз звучали логично, поэтому Даниэлю приходилось соглашаться, но в голову уже стали закрадываться сомнения, которые еще не сформировались в четкую мысль, а маячили где-то на периферии. Вечер прошел замечательно, как и вечера до этого. Братья насмотрелись веселых комедий и таинственных детективов, от души наелись и наговорились, обсуждая работу Шона на испанском. Когда время плавно подошло ко сну, Даниэль сладко потянулся, уже предвкушая новый день с любимым братом, а затем пожелал тому buenas noches (приятных снов), и отправился к себе в комнату на втором этаже. Младший тщательно почистил зубы, умылся и со спокойной душой лег спать. Но, как бы он не мучался, сон не шел к нему. Парень крутился в кровати, мучаясь от бессонницы, а, если ему удавалось заснуть, почти сразу просыпался от мрачных снов, которые засасывали его. Через два с половиной часа таких пыток он наконец сдался и встал, решив, что живительная водичка поможет ему уже успокоиться и увлажнить горло. Потихоньку прокравшись по коридору, Даниэль уже добрался до кухни и собирался было набрать стакан воды при помощи силы, чтобы не греметь посудой, но его внимание зацепил слабый свет, который лился из-под дверей гостиной. Заинтересовавшись, почему брат не спит, и не нужна ли ему помощь, младший пошел на свет и постучал, не желая в наглую нарушать личное пространство старшего Диаса. Ожидание затягивалось, а ответа не было. Даниэль уже не на шутку перепугался и все-таки решил заглянуть, готовый оказать в случае чего и реанимационные услуги, но они не понадобились. Шон сидел в кресле спиной к брату, рядом с ним на столике стояла наполовину распитая текила, бокал и пепельница. В комнате стоял удушливый запах сигарет, которые в юности курил брат, алкоголя и терпкий, приятный запах самого Шона. Ничего не понимая, младший остановился в немом ступоре возле дверей: «Он что, опять курит? И почему пьет в одиночестве? Что происходит вообще?». Не желая быть в неведении относительно состояния брата, Даниэль тихо спросил: — Шон, что случилось? С тобой все хорошо? — Даниэль, уйди. Такая резкая реакция немного ошарашила младшего, но в данной ситуации он уж точно теперь не мог просто уйти. — Нет, я не уйду, пока ты не скажешь, что с тобой. — Не понял, ты плохо слышишь? Я сказал СЪЕБИ от сюда. Такие слова были уже перебором, но Даниэль видел, что брату плохо, потому просто пропустил мимо ушей обидные слова, прошел в комнату и сел рядом с ним в другое кресло. — Прекрати срываться на меня, это глупо. Старший даже не посмотрел на него, а лишь сильнее затянулся сигаретой, покачивая в руке бокал с остатками текилы. — Ну-ну, ты, completo idiota (полный идиот), поучи меня еще. — Я проигнорирую это сейчас, но, пожалуйста, остановись. — для младшего, в котором с детства взрастили уважение к себе и чувство собственного достоинства, подобное отношение было ярчайшим красным флагом. Он никому не позволял так относиться к нему, обрывая на корню. Но что делать сейчас было неясно от слова совсем. Он мог бы просто встать и уйти, но тогда Шон останется в этом состоянии, и кто знает, что будет дальше, — Ты пьян и зол, и вместо тебя говорит алкоголь. Старший брат снова замолчал, явно борясь со своими демонами внутри, не желая раскрываться. Посидев пару минут в гнетущем молчании, Даниэль решил потихоньку убрать остатки текилы подальше от брата при помощи силы, но тот заметил движение бутылки и просто взорвался. — Ты совсем тупой? Прекратил использовать свой блядский телекинез, или я, даю слово, прибью тебя нахуй. От Шона изливалась такая аура угрозы, что младший буквально застыл в немом страхе, уже жалея, что вообще начал этот разговор. Оставалось только собраться с силами и уйти, но внезапно брат начал говорить. — А хотя, раз ты уж приперся, мне есть, что тебе сказать. Вряд ли, конечно, такой pequeño cobarde (мелкий трус) хоть и близко сможет понять меня. Но я попробую, почему нет, раз у меня только такая «компания». Докурив сигарету, он потушил ее об пепельницу и наконец посмотрел на пребывавшего в ужасе Даниэля злым, цепким взглядом. — Мне было так спокойно, пока ты не приехал. Я не знал, когда приглашал тебя, что это будет самая большая моя ошибка. Ты раздражаешь меня, почти все, что ты говоришь, такое бессмысленное и глупое. Что за идиотство — приехать в новую страну, такую интересную, и постоянно вспоминать Америку? Ты ведь даже не догоняешь, что мне вообще срать на штаты. Теперь мой дом здесь, а не в той гнилой стране. Шон на секунду прервался, чтобы отдышаться, и закурил очередную сигарету, наполняя и так душную комнату новой порцией никотина и запахом табака. Но не от этого у Даниэля слезятся глаза — никто никогда не ранил его так сильно, а от брата он вообще не ожидал такого удара под дых. Но показывать свою слабость младший не намерен, только не перед ним. Разговор, очевидно, ни к чему не приведет, ведь сейчас из Шона лезут его обиды, зарытые внутри, деструктивные и глубоко личные, приправленные изрядным количеством спиртного. Неважно, что сейчас ему скажет младший, все пройдет мимо него, заставит еще больше травмироваться и защищаться, пытаться уколоть брата в ответ сильнее и больнее. — Достаточно было лишь сказать, что тебе что-то не нравится, и все. И я бы понял тебя. Даниэль решил закончить это издевательство над собой и уже начал вставать, но Шон опередил его. С необычайной быстротой для подпитого человека, он встал и склонился над юношей, облокотился на кресло руками с двух сторон от него, не давая уйти, заставив от страха вжаться в обивку сидения. — Ты бы понял? Ты? Серьезно? Слишком много на себя берешь, дружище. Ты ни черта — слышишь? — ни черта не знаешь и не понимаешь. И вряд ли поймешь. Тебе просто не дано, твоим ограниченным умишком. М-да, аж противно. — по-злому оскалился Шон, еще сильнее прижимая брата к креслу, — Может я не прав? Что можешь ответить мне ты, бабушкин и дедушкин внучок, гордость школы, местный любимчик, спасатель всех несчастных и обездоленных, новый, тьфу ты, Господи, супермен? Молчишь? А я знаю, кто ты на самом деле, и наверняка ты тоже это знаешь. Ты лишь бесхарактерный и ничтожный слабак, которому даже духу не хватило остаться с братом, предпочитая сдаться и спасти свою шкуру. И такой, как ты, поучает меня, реально? Соленые и горячие слезы щиплют уголки глаз Даниэля, но он из последних сил удержал их, твердо решив не показывать эмоций перед братом, а лишь тихо прошептал: — Ты ненавидишь меня? Шон будто слегка очнулся, наконец отходя от несчастного и запуганного брата, вернулся на место. Снова взял стакан напитка в руку и сделал глоток. — Ненависть… Нет, ты не прав. Запомни — ненавидеть можно лишь себе равных, enano. Вот тебе и урок от «старшего брата» на будущее. Поставив словесную точку в разговоре, старший больше не обращал внимание на младшего, уйдя в глубокие размышления. Даниэль встал и на нетвердых ногах быстро направился к выходу из комнаты, в голове стучал пульс и единственная мысль: «уйти, уйти, уйти». Уже на пороге его догнал последний вопрос Шона, звучавший после его пылких речей ехидно, но с оттенком ядовитой тоски: — Все, я теперь уже не такой крутой братик, а? Прикрывая дверь, Даниэль ответил очень тихим голосом, не надеясь, что брат услышит. — Для меня ты всегда будешь крутым. И скрылся в коридоре. Но Шон услышал его и растер виски пальцами, предаваясь глухому отчаянию.

***

«Он все испортил, испортил, испортил». Знал ли Даниэль, что подобное может произойти? Нет, конечно. Но это случилось, и выхода не было. Он сидел один в своей комнате, а вокруг летали мелкий сор, кружки, даже стул рвано парил, грозясь шмякнуть на пол. Воздух был наэлектризован от агрессии, которая заполонила парня, и, естественно, о сне можно был забыть. Сейчас он мог только сдерживаться, чтобы не разбить окна в помещении, или не снести весь дом к чертям собачьим. Хотелось выть, кусать, грызть, до крови, чтобы было больно физически, а не душевно. Волчонок снова просыпался в нем, давно уже забытый, но в данный момент он помогал прийти в себя, наконец сложить душу обратно по кусочкам, на которые Даниэль, казалось, распался еще в гостиной. Уловив краем уха звон разбитой посуды внизу, Даниэль с невероятной яростью подумал: «Похоже, разбил стакан или бутылку. Так ему и надо, estúpido (болван), ненавижу». Теперь стало понятно, почему в его доме не было лишних предметов, и пыль в этом случае не причина. Сколько он разбил посуды и предметов интерьера в приступах своего гнева одному богу было известно. Младший ясно ощутил, что его брат неадекватен. Нужно бежать, спасаться. Юноша уже открыл сайт по покупке авиабилетов, набрал в поиске «Пуэрто-Лобос — Сиэтл-Такома» на ближайшее время, в полной уверенности, что здесь он находится больше не будет. Но, буквально спустя один удар сердца, он уже во всю сомневался, зависнув пальцем над надписью «Покупка». Если он сейчас сбежит, это будет конец. Для них двоих это точно. А, может даже быть, и для самого Шона. Ведь он сгниет в болоте своих сожалений, изгрызёт изнутри, сожжет себя в костре боли и безысходности. Но что может сделать сам Даниэль? Разве ему по силу спасти брата? «Ну почему, почему ты держишь это в себе, почему не сходишь на терапию? Разве тебе не очевидно, что сам ты не справляешься?». Горячие слезы наконец покатились по щекам, обжигая кожу. Он ведь не врач, не психолог. Он не сможет, не спасет. Безнадежно. Безнадежно. А вдруг он действительно сам первопричина страданий брата? Он много думал о событиях на границе, размышлял, правильно ли поступил тогда. И никогда не сомневался, что да. Пусть Шон и не понимает, сам Даниэль знал, что так было лучше для всех. Но, видимо, старший так не считает, и во всю винит младшего. Несмотря на это, Даниэль был совсем не глупым, и смог почувствовать в словах брата неприкрытую зависть и обиду на несправедливую жизнь. Ему было проще не решить этот внутренний диалог, а просто закрыть это в себе, копя ненависть и злобу. Если бы он просто поговорил по душам с младшим Диасом, он бы понял, насколько Даниэль сам страдает от понимания, что Шон пропустил все свои лучшие моменты в жизни и только и делал, что выживал. Но разве была в этом вина младшего? Нет, он не может сейчас сбежать. Даже если они утонут в океане безнадежности вместе, Даниэль не оставит брата. Больше никогда. Телефон был отложен в сторону, а сам юноша принял решение немного поспать. Хоть он и продолжал гореть и сходить с ума, необходимо было отдохнуть. Наступило утро, а с ним и необходимость вставать с кровати. Даниэль, полностью разбитый, вынудил себя буквально насильно принять холодный душ, почистить зубы и выйти из своей комнаты. Неприятное чувство засосало под ложечкой, когда он услышал легкий звон посуды и обволакивающий запах кесадильи. Парень нерешительно застыл в коридоре, совершенно не желая спускаться. Как им теперь смотреть друг на друга? Что говорить? А если вдруг Шон сделает вид, что ничего не было, как реагировать? Ведь Даниэль не сможет ему подыграть, чувство обиды было столь глубоко, что ощущалось чуть ли не на физическом уровне. Да и игнорировать крик души старшего это как-то… Ну совсем неправильно. Даниэль постоял еще пару минут в коридоре, не сумев решить эту сложную дилемму, тяжело вздохнул и пошел на кухню. «Что будет, то будет». Одного взгляда на Шона было достаточно, чтобы понять – ночные посиделки явно не прошли для него бесследно. Он сидел за столом, придерживая тяжелую голову рукой, будто она была чугунная, а рядом стоял стакан воды и таблетки, скорее всего, от похмелья. Глаз его, ничего не выражающий, смотрел в пространство, словно сам старший прибывал вообще не здесь. Значит, не только младшему сейчас было плохо. Понадобилось несколько секунд, чтобы старший Диас наконец смог сфокусироваться на Даниэле и рассмотреть брата внимательно, останавливая взгляд на запутанных волосах и покрасневших глазах. Никак не выдав свою излишнюю заботу о состоянии волчонка, Шон жестом указал тому садиться напротив и отведать заранее подготовленную на тарелке кесадилью. Даниэль сел, и за столом воцарилось тягучее молчание. Неловкость сочилась из каждых щелей, и никто не начинал разговор, хотя сказать хотелось многое. Наконец Шон решил — раз он старший, то и на правах взрослого должен инициировать разговор первый. — Понимаю, вопрос не сильно уместный, но ты смог хоть немного поспать? — его голос с хрипотцой обволакивал брата, но не мог облегчить его страдания. — Si, — ответил Даниэль, поднимая взгляд от тарелки, и в упор посмотрел на собеседника, — вопреки твоим стараниям, конечно. А что, второго раунда оскорблений не будет? Естественно, на самом деле ему не хотелось этого произносить, но обида буквально говорила за него. Шон поморщился, будто лизнул кислый лимон, и пожал плечами. — А разве тебе надо? Знаешь, извиняться за то, что было, я не намерен. Это вообще не предназначалось для твоих глаз и ушей. — Ну-ну, поэтому ты сидел ночью и бухал у нас дома, понимаю. — У нас дома? Что, прости? Это мой дом, и я имею право, как ты говоришь, бухать тут когда захочу. Ты кто мне, нянька может, или padre (отец)? Ответь, будь добр. — Я твой брат, видимо, уже и не особо нужный. — Это твое личное мнение, считай как хочешь. Но да, ты мой младший, — он сделал особый акцент на последнем слове, — брат и не имеешь право командовать мной в моем же собственном доме. Поэтому, будь любезен, закрой свой рот и просто постарайся забыть то, что было. Твои излишние переживания только будут раздражать меня, а я не хочу доводить все до точки кипения. Шон залпом выпил стакан воды и потер уставший от бессонной ночи глаз. — И еще, у меня на работе аврал, попросили взять дополнительные часы. Так что, какое-то время мы не будем особо видеться. Надеюсь, ты придумаешь себе занятие, enano. Добавив это, старший встал и направился в свою комнату под расстроенным взглядом Даниэля, но возле дверей обернулся. — Если честно, я думал, что ты уже утром будешь стоять у дверей с собранными вещами. — У меня были такие мысли, но я передумал, — ответил младший, которому все тяжелее было не сорваться и не начать жалобно умолять старшего остаться с ним. — Хоть ты наверняка думаешь, что я тебя ненавижу, но спасибо. Больше не добавляя ни слова, он ушел, оставив Даниэля одного. Наклонившись, волчонок сжал голову руками и тихо завыл, впуская в себя тоску по брату и чувство тотального одиночества. Окна кухни стали мелко подрагивать, вверх поплыли тарелки и кружки, которые младший неосознанно поднял в воздух, заставляя кружится над его головой в полной тишине. «Все, что было — это ошибка. От начала и до конца. Но разве я тоже ошибка? А мои чувства?» Он рефлекторно понимал, что движется в неправильном направлении. Нельзя обесценивать чужие чувства, тем более, если они твои. А значит, все было не напрасно. И сдаваться младший не намерен. Метафорически погибнуть Шону здесь он не даст, даже если тот и будет активно сопротивляться. Ведь друг для друга они самые близкие люди, других нет и быть не может. Они справятся, вместе. Будучи максимально в этом уверен, Даниэль набрал полную грудь воздуха и расслабленно выдохнул. Пульсация в воздухе мгновенно прекратилась, а посуда аккуратно была возвращена на свои места. При помощи силы он помыл тарелки и направился на веранду, чтобы подышать еще ненагретым мексиканской жарой воздухом и обдумать все, что произошло.