Что осталось у тебя без меня?

Шон выполнил обещание — в течении недели он уходил спозаранку до пробуждения брата, и возвращался к полуночи. Ссылаясь на невероятную усталость и загруженность, старший отказывался вступать в диалог, только односложно отвечая и почти сразу запираясь в своей комнате. Даже если Даниэлю и получалось утром отловить его перед уходом, Шон все равно обменивался лишь несколькими абстрактными фразами, а затем поспешно ретировался. Это начало выводить из себя довольно сдержанного младшего Диаса, который, за неимением возможности просто поговорить, сжирал себя изнутри. Он давно знал, что разговаривать — это правильно. Язык для этого и нужен, чтобы складывать слова в предложения, все просто. Но с таким непробиваемым Шоном просто не значит легко. Он всегда стоял на своем и почти не уступал брату в упертости быка. А раз он решил, что им нужно отдалиться друг от друга — он отдаляется, при этом забывая, что в отношениях всегда учувствуют двое — не важно, какого они рода. Все чаще Даниэль задумывался и подвисал в своих мыслях в неподходящих местах. На работе все падало из рук, кофе разливалось на встревоженных состоянием юноши гостей, которому приходилось по сто раз на дню извиняться за свои неудачи. Постоянные посетители кофеуголка сразу заметили нервозное состояние баристы, и всевозможными способами поддерживали его, оставляли больше чаевых и всячески подбадривали добрым словом. Безусловно, младший был очень признателен за доброту, которою оказывали ему совершенно посторонние люди, все больше убеждаясь в непонимании, почему же тогда его самый любимый человек так поступает. Даниэлю не хватало опыта в родственных коммуникациях, а еще ему бы пригодилась другая суперсила — жаль, что он просто не может заглянуть в голову Шона и прочитать его мысли. Раз за разом возвращаясь домой, волчонок ощущал пустоту, как внешнюю, так и внутреннюю. Зачем приходить, если дома никто не ждет? Но он упорно продолжал каждодневные манипуляции — уборка, стирка, готовка вкусного ужина для брата, в ответ получая неизменную реакцию. Повторяя этот цикл каждый день, Даниэль стал ощущать, что сходит с ума. Ему никогда не было так сложно найти контакт с человеком, и это, признаться, пугало. Поведение самого Шона слегка изменилось — он снова стал курить в открытую у себя в комнате — младший ощущал каждый раз приглушенный запах табака, когда проходил мимо его дверей. Свою повязку он снял, вставив в пустую глазницу черный протез, который добавлял к его хмурой внешности еще больше устрашения. Словом, весь внешний вид будто говорил: «Не подходи ко мне, иначе я за себя не ручаюсь». Движения стали отрывистые, слова короткие, броские, взгляд отстраненный. Все больше погружаясь в работу, старший словно забывал о существовании младшего, всячески игнорируя его попытки снова сблизиться. Логика Шона была проста — если он не допустит брата к себе, то не сможет ему больше навредить. Тем более, Даниэлю он уже неприятен, зачем усложнять их и без того натянутые отношения? О творящихся душевных терзаниях старшего брата младший не знал, в свое время сильнее утопая в меланхолических мыслях. Он буквально задыхался, просыпаясь каждую ночь от старых детских кошмаров мокрый с головы до ног. В очередной раз вздрагивая от шорохов за окном, он открыл силой форточку и методично стал дышать, наполняя легкие свежим воздухом. Так больше не могло продолжаться. Сегодня они поговорят, даже если Даниэлю придется провести всю ночь у дверей брата. Главное не бояться и не отступать. Старший рано или поздно сдастся. Он всегда сдавался волчонку, это было неизбежно. Укрепившийся в своем намерении младший наконец смог нормально уснуть, давая измученному организму необходимый отдых. Новый день был не отличим от других. Братья повторяли свой ритуал — младший пытался задобрить старшего и вывести на разговор, а тот упорно игнорировал его, в быстром темпе попивая кофе. Собственно, Даниэль не ожидал чуда, поэтому сильно не расстроился. Когда Шон ушел на работу, парень решил, что сегодня возьмет отгул. Ему было нужно подготовиться к предстоящему тяжелому разговору — купить любимых сладостей брата, прибраться в квартире до идеальной чистоты и придать нужную атмосферу. Словом, сделать все, чтобы привести его в приятное расположение духа. На это ему потребовался весь день — иногда педантичность Даниэля заставляла уж сильно вкладываться в дело, за которое он брался. Зато по итогу результат его радовал, выполняя роль некой терапии. Со всей отдачей протирая кухонный стол, юноша продумывал возможный диалог со старшим, подготавливал аргументы для словесных баталий. Он настроился, что ругать и выводить из себя Шона нельзя ни в коем случае, притом нужно не допустить подобное и в свою сторону. Поругаться они еще тысячу раз успеют, а вот до конца каникул помириться при таких условиях совсем не факт. Закончив все дела к вечеру, Даниэль удовлетворенно потер руки, рассматривая результаты своих трудов. Квартира чуть ли не сияла от чистоты, на кухонном столе стояли любимые буррито и чуррос Шона, за которым все утро охотился младший, а в гостиной играла тихая ненавязчивая музыка. Желая задобрить брата, Даниэль даже прикупил пару баночек их любимого безалкогольного пива, в тайне надеясь просто вызвать у него сентиментальные чувства. Что ж, в любви, как и на войне, все средства хороши. А кто сказал, что их братские отношения не ходят по чертовому минному полю? Оставалось только дождаться старшего. В ожидании часы тянулись бесконечно. Даниэль не знал, чем себя занять, поэтому нервно ходил по дому, чутко прислушиваясь к каждому шороху. Наконец ровно в полночь хлопнула входная дверь и вернулся уставший с работы Шон. Младший сразу подошел к нему и поздоровался, помогая донести тяжелую сумку с продуктами. — ¡Bienvenido (добро пожаловать), Шон! — Hola, Даниэль. Вместе они расставили продукты по полкам и стали ужинать, сохраняя ожидаемое неловкое молчание. Юноша весь извелся, поглядывая на невозмутимого старшего, изнывая в ожидании разговора. Не зная, как лучше поступить, он решил действовать прямо, главное — не дать брату снова закрыться в себе. — Шон, я признаю, что в тактике игнорирования меня ты преуспел, но, пожалуйста, давай поговорим. Так правда не может продолжаться, это невыносимо. — Почему же? — старший неохотно оторвался от еды и устало посмотрел на младшего, — По-моему, сейчас это лучший выход. Мы не раздражаем друг друга, не ругаемся, наконец у нас все спокойно. — Да мы даже не разговариваем! Скажи мне, зачем я тогда приехал сюда? Посидеть в жаре я могу и в другом месте. — Собственно, я тебя не держу, и, если ты хочешь уехать, я пойму. — Да блядь, Шон, ты умеешь выбесить, я вообще не это имел ввиду! — старший Диас аж открыл рот, услышав ругательства из уст младшего. Он никогда так не выражался, видимо, настроен серьезно, — Я не хочу уезжать, я хочу тебя! Хочу говорить с тобой, заниматься всякой ерундой, купаться, гулять, все что мы делали до этого. Но ты даже не хочешь рассказать мне какие у тебя проблемы, вследствие этого мы топчемся на одном месте. И твое молчание не помогает. — Меня все устраивает и не горит с тобой обсуждать эти «проблемы», как ты говоришь. Со мной все хорошо, и я вроде просил тебя не донимать меня излишней заботой? Просто ты все драматизируешь, Даниэль. Для себя закончив разговор, Шон доел чуррос, убрал грязную тарелку в раковину и направился в свою комнату. Но уже настроенный младший не дал ему снова сбежать, а пошел следом, продолжая призывать брата к голосу разума. Но молодой человек был крепким орешком – он больше никак не реагировал на слова собеседника, а просто скрылся за дверьми, закрыв комнату на ключ. Раньше он так не делал, но, после известных событий, стал каждую ночь закрываться в своей комнате. Даниэлю были непонятны мотивы сего действия — он никогда раньше и не заходил к брату, уважая его право на личное пространство — так почему сейчас должно было что-то измениться? Ладно, загоны старшего еще можно было понять, но его отрицание проблемы и ее замалчивание нельзя. Младший решительно остался стоять под дверью и громко произнес в замочную скважину: — Я не уйду, пока мы не поговорим, даже не надейся. Хватит уже сбегать от меня, как будто я чудовище! Но в ответ была лишь тишина. Текли минуты, а в комнате Шона оставалось тихо, словно тот сам застыл и не двигался с места. Делать было нечего, и младший быстро сбегал за одеялом, которое он расстелил для удобства возле дверей. Устроившись поудобнее, он откинулся спиной на прохладное дерево, прижал затылок к двери и тяжело вздохнул. — Ты меня знаешь, херня это все, я тут всю ночь просижу, если будет нужно. И Шон знал. В это время в своей комнате он вовсю сопротивлялся, чтобы уже не открыть дверь брату. Так невовремя появившаяся забота и нежность душили, почти ломая волю. Но страх снова обидеть его enano был сильнее, поэтому помогал сохранять остатки логики воедино. Прошел час, а может, целая вечность — Даниэль уже запутался в подсчетах, полностью опустошив свой разум. Мыслей не было, лишь упертое желание во что бы то ни стало оставаться на своем месте. Если Шон не понимает по-другому, что ж, придется показать ему прямо в лоб, каким его брат вырос настойчивым и целеустремленным. Тем более, сам старший взрастил в нем все это, когда он был малым парнишей, может, пора уже принять последствия своих решений? Горько усмехаясь, Даниэль медленно проговорил, обращаясь в пустоту: — Помнишь, как ты спас меня от той фанатички Лисбет в церкви? Именно тогда я окончательно убедился — мой брат такой сильный и смелый. И еще! Шо-он, ты был такой крутой. И, безусловно, ты любил меня. Кто бы пошел спасать своего младшего из такой дыры, если бы не любил его до беспамятства? Я никогда не сомневался в наших братских узах, и ничто не могло меня сломить в этом. И я поклялся, что буду защищать тебя, спасать, оберегать от опасности. Даже если опасность — это ты сам. Никакие твои слова не заставят меня передумать. Наконец Даниэль уловил краем уха легкие шаги брата в комнате. Было слышно, как он подошел к двери и сел в той же позе, что и брат. Теперь их затылки и спины соприкасались, отделяемые только деревянным косяком. — Ты всегда будешь для меня лучшим старшим братом. Глупость, конечно, альтернатив то у меня нет, — усмехнулся Даниэль, в душе расцветая, когда услышал приглушенный смешок с другой стороны двери, — но я не о том. Я не знаю, что должно случиться, чтобы я перестал уважать тебя — даже если упадет небесный свод. Никогда не сомневайся в этом! Но, пойми, мне нужно тоже это понимание. Не уходи от меня, ты единственное, что еще важно в этом долбанном мире, Шон. Закончив свой монолог почти на одном дыхании, младший часто задышал, восстанавливаясь. Это было сложно, но он сказал. Смог. Внезапно дверь открылась, и Даниэль полетел вниз, удачно упав спиной на ступни Шона. От неожиданности он смог только глупо улыбнуться, ласково поглядев в глаз старшего. Тот снял свой устрашающий протез, что сразу придало его лицу более доброе выражение. — Ну куда от тебя деться, боже, феноменальная упертость — яркая черта семьи Диасов. Рад, что ты тоже не смог ее избежать. Он присел на корточки рядом с братом и нежно убрал челку с его глаз. Даниэль слегка покраснел, но тут же вскочил, все еще не веря в свое счастье. Под взглядом ухмыляющегося Шона он наконец зашел в комнату, внимательно осматриваясь в полумраке.

***

Спальня брата полностью описывала его душевное состояние — в минималистической комнате была только кровать, тумбочка и рабочий стол со стулом. Но среди всего этого порядка разбросаны вещи, тетрадки и ручки небрежно лежат на столе, в воздухе витает слабый запах сигарет и приятный запах самого Шона. Из общей картины выбивался только книжный шкаф, который содержал в себе рабочие папки, отчеты, а также большое количество книг на все возможные тематики. Даниэль с интересом разглядывал это книжное сокровище. «Читает, получается. Да и рисование не забросил». На полках стояли альбомы для художеств брата — полностью исписанные и частично, но, очевидно, используемые. Осознание, что Шон продолжает заниматься любимым хобби, грело младшего. В это время хозяин комнаты уже уселся на стул, в немом жесте приглашая брата устраиваться на его кровати для разговора. Хоть Шон и сохранял непробиваемое спокойствие, было очевидно, что этот диалог был ему нужен, почти как воздух. — Даниэль, понимаю твои переживания, я бы удивился, если бы тебе было все равно. Но, как я уже говорил, иногда ты перебарщиваешь с эмпатией. Со мной правда все хорошо, и то, что я тогда тебе сказал… Это пустое, и ты не должен думать об этом. — Шон, не начинай опять заводить свою пластинку о том, чтобы я забыл все. Ты уже сказал это, смирись. Я готов предположить, что многое было сказано на эмоциях, но тебя что-то тревожит — это истина. Мы должны об этом поговорить. Да, будет тяжело, возможно неприятно, но лучше рану вскрыть, чем молча смотреть, как она гниет. — Dios mío, твои метафоры просто прекрасны. — старший улыбнулся, придвигаясь в сторону брата ближе, положил руки на спинку стула, а на них голову, — Скажи, что ты во мне видишь? Помимо того, что я хреновый старший брат. Даниэль внимательно оглядел брата, в котором уже не было той отстраненности и неловкости. Сейчас это был почти тот самый Шон, который веселился с ним в те прекрасные две недели. Добрый взгляд успокаивал младшего, давал ему силу продолжать. — Я же говорил, ты не хреновый. Ты, прости уж, тут без мата никак, но охуенный. И так было всегда. Но я же не идиот, Шон, я вижу, что в твоей голове, мыслях непорядок. А от того, что ты хранишь все в себе, тебе не станет лучше. Полагаю, — младший Диас на секунду прервался, но под одобрительный кивок старшего продолжил, — что ты и не хотел, чтобы тебе становилось лучше. Возможно, это мотивировало тебя двигаться дальше, не оборачиваясь на прошлое. Но сейчас все изменилось — я приехал к тебе, я хочу быть рядом, и ты можешь высказать все, что хочешь. А если окажется, что именно я причина всех твоих страданий, я буду извиняться столько раз, сколько понадобится, чтобы добиться твоего прощения. Ты знаешь, что я не отступлю, прости, но никогда. Внезапно — что Даниэля удивило сильнее всего — старший впервые покраснел сам, явно смущенный от слов брата. Нахмурившись, он спросил: — А если и так? Если окажется, что ты довел меня до такого состояния? Это не так просто, как ты думаешь. Одних извинений недостаточно. Прошло ведь сраных восемь лет, Даниэль! Ты понятия не имеешь, какого мне было. Тебе ведь было проще бросить меня, а не бороться вместе. Да, жизнь была бы не сахар, но мы были бы друг у друга. А так что осталось? Ты кайфовал от своей новой жизни, у тебя были любимые родственники, друзья, ты жил в конце концов. А что делал я? Без тебя? Это была не жизнь, братишка, и даже не существование. Хуже, намного. А самое обидное знаешь что? — Даниэль отрицательно покачал головой, боясь спугнуть откровенность Шона, — Я знал, что этой спокойной жизнью ты живешь один, без меня. Мне было больно, обидно, я завидовал тебе и одновременно дико хотел, чтобы ты был рядом. И эти глупые мысли: «Может, я уже не нужен ему? У него давно другой путь, смирись, Шон». Я пугался собственной головы, разум подводил меня. Поэтому я так тщательно все скрывал, зачем мне было сходить с ума на твоих глазах? Но видишь, как получилось, что было должно, то произошло. Шон замолчал, вытаскивая сигарету. Опомнившись, он вежливо поинтересовался у брата, можно ли закурить. Даниэль согласился, попросив только, чтобы тот не скрывал ничего, ведь если Шон хочет, то пусть делает. Пару минут младший собирался с силами, рассматривая в этом магическом полумраке такие любимые черты брата. — Может, я сейчас сильно удивлю тебя, а, может, ты посмеешься надо мной. Но! Запомни — я не принижаю твои мучения, твою сложную жизнь в Мексике. Но ты глубоко ошибаешься, думая, что моя жизнь была наполнена радугой и безудержным весельем. Меня ведь посадили на цепь, грубо говоря, и тебе об этом известно. С того самого момента я, считай, и не жил больше — у меня была лишь одна цель — наконец встретиться с тобой. Из-за этого я почти полностью отложил личную жизнь, я учился как проклятый, участвовал везде, где можно, чтобы набрать побольше баллов в контрольных листах, я из кожи вон лез, чтобы меня наконец освободили. Да, у меня были и посиделки с друзьями, и вечерние гуляния, но их было ничтожно мало. Все считали меня диким ботаном, но лишь Крис знал, чего мне все это стоило. Он единственный поддерживал меня, помимо мамы и наших прародителей, за что я им искренне благодарен. В глазе Шона отразилось понимание и некое подобие стыда. Он как-то подзабыл, лелея собственное чувство несчастья, что его брат тоже человек. Даниэль несколько секунд приходил в себя после своей пламенной речи, а потом тихо спросил, неловко поерзав на мягкой перине: — Разве ты был совершенно один? А как же мама, Лайла? Ты не общаешься с ними? А может эти… — попытался вспомнить, но прошло столько лет, что имена не сразу всплыли в голове, — Кэссиди или Финн? — Конечно, я общаюсь с мамой, а Лайла так вообще приезжала в прошлом году ко мне в гости, признаться, мы знатно потусили. Но согласись, что видеть родных раз в пятилетку это вообще несерьезно. А насчет Финна и Кэссиди, то кто они мне? Да, мы были все близки какое-то время, но после моего побега наше общение сошло на нет. Я видел, что нравлюсь им, но не хотел поддерживать в них надежду на возможные отношения. Так было лучше для всех. Полностью соглашаясь, Даниэль почувствовал укол ревности, вспоминая, как эти два хиппи липли к его брату. Тогда он не совсем понимал, что вообще происходит собственно, но такие собственнические поползновения на его, его Шона, ему совершенно не нравились. Шон мрачно вздохнул, пытаясь на что-то решиться, и, придя к какому-то внутреннему согласию, встал со стула и подошел к тумбочке. Под заинтересованный взгляд младшего он вытащил свой старый альбом, который подарил отец, уже изрядно потрепанный и даже рванный. — На, почитай. Не хочу, чтобы ты думал, что я больной фанатик и винил тебя во всех грехах. Даниэль с благодарностью принял такую дорогую вещицу брата и стал ее внимательно разглядывать. Старший в это время вернулся на место, закурив новую сигарету, стал задумчиво поглядывать то на брата, то на уже появившуюся луну. «Замечательная ночь для братьев волков, вот это ирония». Чем дальше младший волчонок углублялся в чтение, тем больше у него захватывало дух. Сначала он с приятной ностальгией перелистнул страницы, которые Шон заполнял, будучи еще подростком. Вот их побег, смерть отца. Минутная заминка… Их путешествие в лесу, в Бивер-Крике, долгий путь в поселение новых друзей, которых они нашли совершенно случайно, грустные и веселые записи старшего волка об их приключениях. Даниэль постарался быстро пропустить записи о том, как он своими необдуманными действиями навредил Шону, а потом попал в секту. Не все раны можно заживить, нужно научиться принимать это. Наконец он дошел до событий на границе. После этого страницы стали на порядок мрачней, но в них еще проглядывались лучики света. Было видно, что Шон боролся с отчаянием, всеми силами. Но потом он сломался. Руки Даниэля затряслись, когда он на каждой странице видел беспорядочные рисунки, хаотичные и страшные, и надписи, полные боли. «Почему, за что? Я БЫЛ ПЛОХИМ БРАТОМ?». «Ненавижу это все, мне очень плохо». «Даниэль, я так скучаю по тебе». «Я хочу просто лечь и уже больше не встать». «Каждый день повтор предыдущего. Когда я уже смогу покончить с этим бессмысленным существованием?». «Лайла, мама, дедушка, бабушка, я скоро сойду с ума без вас». Каждая следующая запись была страшнее и страшнее. Младший не смог сдержать слез, которые ручьем покатились по щекам. Тяжело было принять факт, что твой самый родной человек буквально был на грани, готовый в любой момент уйти туда, откуда нет возврата. — Но ты… ты… — всхлипывал Даниэль, сильнее сжимая в руках альбом, — ты ведь был такой счастливый в письмах! На фотографиях ты улыбался, я даже не мог представить, насколько тебе плохо! Почему? ПОЧЕМУ, ШОН? Старший подошел к младшему и присел рядом, обнимая брата за плечи. Он нежно вытер его слезы подушечкой большого пальца, мягко прижимаясь своим лбом к его. — Я не хотел вас расстраивать. Ведь как я мог подвести моего любимого супергероя? Я же, черт возьми, должен был быть твоим примером. А не страдающим нытиком. Заметив, что Даниэль уже икает от неконтролируемой истерики, а рядом передвигаются тетрадки, книжки и канцелярия, он бережно прикоснулся губами к его лбу, заставляя хотя бы ненамного успокоиться. И младший действительно стал приходить в себя, расслабляясь в сильных руках старшего, заливаясь краской толи от смущения, толи от нервных переживаний. Шон умилялся от этой картины, наполняясь теплом от своего такого нежного братишки, но одна мысль не давала ему покоя. — Кстати, у меня остался вопрос — почему ты просто не воспользовался своей силой? Открыл бы дверь, посадил меня на стул и начал говорить. Вряд ли я куда-нибудь смог деться, будучи прикованным к твердой поверхности. Под непонимающим взглядом Даниэля Шон дернул плечами — нет, я правда не понимаю — и стал ждать ответа. — Шон, ты серьезно? — волчонок искренне не понимал, как до брата не доходят иногда очевидные вещи, — Я ведь обещал — никогда больше не причиню тебе вреда. А разве насильное подчинение своей воле это не вред? Что-что, а вот моей силы тебе бояться не стоит. Я вообще не использую ее против людей, предпочитая силу слов, а не силу телекинеза. Так что! Даже не думай об этом. После таких слов Даниэлю жизненно необходимо было сильнее почувствовать брата, прижаться к нему в полном слиянии их сердец. Шон позволил брату усилить объятие, поглаживая его волосы и слегка лохматя затылок. Внезапно он выдал, заставив младшего аж оторваться от него: — Что думаешь насчет поездки в Мехико, enano? Мне кажется, нам еще многое нужно сказать друг другу.