Свободное падение

Как же ей не хотелось, чтобы они встретились! И дело было даже не в том, что Колька выглядит плохо или Андрей Павлович — уж слишком хорошо, а совсем в другом! Коля и так вторгся в ту часть жизни, которую она привыкла считать только своей. И оттого, что она понимала — не хорошо это: личная жизнь, которая не касается твоего мужа, было только хуже. Нельзя, нельзя им встречаться! Что подумает Андрей? Что решит? Какие выводы сделает? Или не сделает? И что ему до ее мужа? Все ерунда — ему это же совсем неинтересно! Рекламная стратегия продумана, и ему нет нужды расспрашивать свою помощницу о ее личных делах. Но все равно… Увидеть в его глазах даже промельк такого знакомого: «А, ну да — похожи, как две капли воды! Два ботаника. Два сапога — пара» — невозможно, не хочется. А если он подумает, что она любит своего мужа? И разве он должен думать иначе? Что подумает Коля? Неужели не заметит, что в присутствии своего начальника жена даже дышит иначе? Что голос становится — другим? Что вся она так тянется к своему боссу, что странно — как это воздух не вибрирует от ее напряжения. Не заметит? Или все поймет? И что тогда? Скандалы и подозрения? Или Коля будет мучиться в одиночестве и ничего не скажет? Или… отпустит и пропадет из ее жизни, как и не было? Но разве такое возможно? Как она — без Кольки. Как без папы — Данька? — Екатерина Валерьевна? У нас там пару вопросов. Очень срочных! — Андрей Павлович не отставил ей ни единого шанса, сделать вида, что она его не заметила. Да и глупо это… — Да, сейчас, провожу… мужа. Коля, знакомься, Андрей Павлович, руководитель, то есть генеральный директор «Зималетто»… Андрей… Павлович, а это мой муж, да, Коля, Николай Зорькин, — голос не слушался, и Кате казалось, на ее лбу крупными буквами написаны все мысли, все чувства. Мужчины пожали друг другу руки. Она стояли и рассматривали друг друга, обмениваясь ничего не значащими словами: — Простите ради Бога, вечно задерживаю Екатерину Валерьевну, но у нас скоро выпуск новой коллекции, дел — невпроворот. — Да, Катя мне вот только рассказывала. Но надеюсь — это не навсегда? А то скоро сын будет маму только по фотографиям знать. — Нет, ну что вы! Конечно, еще пару недель и станет посвободнее. Я, признаюсь, и сам немного устал от такого темпа. — Тогда не буду мешать. Пойду. — И мы пойдем. Работать. Екатерина? — Да, я иду, — выдавила она и заставила, с трудом, но заставила себя, подойти к мужу, дотронуться сжатыми губами до щеки. — Пока. — Пока, — он также неуклюже поцеловал ее. — Итак, Екатерина Валерьевна, — Андрей подхватил ее за локоть и увлек в недра офиса. — Что там у нас с договором? — С Элей? — Да. — Мы же вместе подписывали и… — Подписан? Отлично… — Вы же сами… — По оплате там вопросов не будет? Было такое ощущение, что он спрашивает, а сам думает о другом. Сосредоточено сведенные брови, недовольный взгляд… — Андрей Павлович, что случилось в мое отсутствие? Подвели «Нарцисс–дизайн»? Я так и знала, я… — Нет, все в порядке. Простите, задумался, — он хлопнул в ладоши, потер виски. — Все отлично. Так, что у нас на повестке? Стараясь не думать о странном поведении начальника, она принесла ежедневник, листая, стала докладывать. — А вы вышли замуж по любви? — перебил ее Андрей. — Я? — она была ошарашена вопросом. — Да. По любви? — Но… — она могла бы сказать, что это бестактно, или отшутиться. Ей не хотелось отвечать, но все же она произнесла: — да, а разве бывает по-другому? У нас свободное общество. Каждый может… может выбрать… партнера по душе. — Вы романтик, Катя, — вздохнул он, — иногда эта свобода выбора весьма условна. То есть — вроде, никто не заставляет, а деваться некуда, — и словно испугавшись, что сказал лишнего, добавил, — мне рассказывали, модели. Сейчас полно браков по расчету. Она хотелось просить: «А вы? Почему вы женились на Кире? Вы же не любите ее. И она — она не любит вас. Не любит так, как я…», но вместо этого только кивнула: — Да, всякое бывает… Они вновь занялись делами. Как же раньше помогала, а порой спасала работа. Еще совсем недавно! Катя всегда считала работу лучшим средством от любых неприятных мыслей. Стройная логика чисел, ясный и простой мир расчетов: вот то, что есть, вот план, вот формула. Это умножим на это, а это — поделим вон на то, и вот результат. Но в последнее время — не спасало. Откуда-то всплывал совершенно неправильный, странный вопрос: зачем? Зачем все эти цифры? Эти планы и показатели? Разве это — настоящее? Разве это — жизнь? И зря она уверяла себя, что вот от этих циферок зависит спокойствие и благополучие многих людей, что все эти колонки и строчки ведомостей на самом деле воплощение чего-то реального. Ей еще не было скучно — считать и высчитывать, сверять и находить изящные решения, но это уже не увлекало ее целиком, когда ни о чем, кроме задачки думать не можешь. С этим надо что-то делать! Твоя жизнь летит кубарем вниз, а ты сидишь и не шевелишься! Делай что-то, Пушкарева, борись. А не то ты лишишься всего. Катерина уронила голову на руки. Недаром любовь считают болезнью. Еще бы лекарство изобрели, — прошептала Катя. *** Как бы ни отвлекали дела, он все равно возвращался мыслями к Кате. Точнее, к ней и ее мужу. Если бы он не был точно уверен, что Малиновский начнет острить по этому поводу, то рассказал бы все ему. Рассказал, что этот Коля Катерине не пара. Они же совершенно разные! Ну и что, что оба в очках? Он, вон, тоже очки носит, и что? Неужели Катя этого не видит? Такая умная Катерина не понимает, что Николай ей не пара? Конечно, Малиновский мог бы возразить, мол, Жданов не так хорошо знает Катю, совсем не знает ее мужа, чтоб такие выводы делать. И возразить было бы нечего. И все равно! Они не были парой. Слушая рассказы Кати о семье, он еще тогда, в ресторане, пытался представить ее мужа, но образ все равно оставался каким–то размытым, нечетким и, оказывается, его это вполне устраивало. А теперь этот призрак обрел плоть. Плоть, честно говоря, была так себе, но, если судить по Катиным рассказам, заурядная внешность компенсировалась незаурядным умом. Прощаясь с Виноградовой и принужденно улыбаясь её шуткам на тему похожести Кати и Эли, он снова вспомнил о Зорькине. Вспомнил снова, когда очередной раз отбивался от дуэта Киры и Милко, которые требовали, чтобы он приструнил Катю и заставил ее немедленно вернуть платье в мастерскую. И опять, совершенно непонятно почему, подписывая договор на поставку подкладочной ткани. И опять–опять–опять, почти каждую минуту. Непонятно зачем и почему. Он злился на себя, на Катю, на то, что она ответила, что вышла замуж по любви… Она врала — он был уверен на сто процентов. Там было все, что угодно, но не любовь. Он начал это подозревать после разговоров в ресторане, а сейчас, увидев их рядом, уверился окончательно. Плевать, как они выглядели оба, в присутствии мужа Катя съеживалась и делалась какой-то удивительно унылой, безликой, некрасивой. Но он знал, что она другая, он видел ее другой. И, черт побери, он хотел видеть ее другой! А может, это все рабочая обстановка виновата? Или что–то еще? Может, за стенами офиса, Катя с мужем выглядят как настоящие влюбленные? — размышлял Андрей, пока Катя собралась у себя. Рабочий день закончился, и ему тоже пора было уезжать, но Андрей не торопился. Сидел, просматривал документы, перекладывал с места на место канцелярские мелочи. — До свидания, Андрей… Павлович, — она наконец–то вышла. Закутанная в шарф, застегнутая на все пуговицы. И опять: не пальто, а шинель какая-то. Причем, снятая с чужого плеча. — Вы уже уходите? — он вскочил. — А что? Есть срочная работа? Я могу задержаться, — с готовностью откликнулась она. — Вы же знаете Катя, работа есть всегда, — произнес он тем тоном, которым обычно соблазнял глупых Милкиных бабочек и сам удивился: что он делает? Зачем? Увидел, как приоткрылись ее губы, как тяжело она задышала, и обрадовался. Зачем ему было так важно и важно ли, отбить у мужчины, которого он всего раз видел, женщину? Он же ровным счетом ничего к ней не испытывал. Ничего, кроме иррационального, темного влечения. Он сделал шаг, она стояла, как вкопанная: прямая спина, смотрит в одну точку, куда-то за него, мимо него, через него. — Катя… — он сам не знал, что будет делать. До нее оставалась всего пара шагов. Не к месту вспомнились Ромкины слова о том, что спать с секретаршей — почти что обязанность начальника. Но это ведь другое. Он же не собирается с ней спать. Он же… всего лишь… Думать дальше не хотелось, хотелось убрать колючий шарф от ее лица. Она не шелохнулась, пока он разматывал это вязаное безобразие. — Катя, откуда у вас это пальто? Оно вам не идет, совершенно… Она перевела взгляд на свое пальто, потом на него. Сколько отчаянья было во взгляде! Что же он делает? Катя не та, с которой можно и нужно играть в привычные игры! Но так велико было искушение! — Катя… Шарф уже лежал на столе, он коснулся верхней пуговицы пальто… Катерина закрыла глаза и пошатнулась. — Катя? — он обнял ее не по своей воле, она бы упала, не поддержи он ее, ведь так? А то, что это выглядело как объятия и то, что поцеловал ее… Это вышло почти что случайно. *** Он поцеловал ее. Андрей. Господи… И каким правильным был этот поцелуй: мягкость сухих губ, спокойствие и уверенность, словно они целовались до этого тысячу раз. И то, как Андрей обнимал, как сжимал, словно боялся отпустить — все это тоже было правильно! Поцелуй оборвался, Катя вжалась в Андрея, боясь поднять глаза. Она прижималась к его груди и с восторгом слушала, как громко, быстро стучит его сердце. — Кать… Но вот разговоры — любые, могли бы все испортить, и она подхватила шарф, не поднимая глаз, бросилась вон из кабинета, бежала до лифта, летела по улице, остановку или две, а потом с трудом сдерживалась, чтобы не выскочить из метро и не побежать опять, припустила от метро до дома. Остановилась отдышаться у входа во двор, прижалась к стене, приглаживая растрепавшиеся волосы и пытаясь вспомнить — куда же сунула свою шапку. Все вокруг было пропитано Андреем, шарф хранил едва уловимый запах его одеколона. Катя закрыла глаза. Сейчас не было ни сомнений, ни сожалений, ничего, кроме абсолютной радости. И пусть завтра все: сомнения, стыд — навалится с новой силой, да еще будет неловко перед Андреем, но сегодня, сейчас… Она не будет думать о том, что изменит этот поцелуй. Она не будет думать о том, случайный он или нет. Она не будет думать о том, зачем это Андрею. Это — было. Этот поцелуй — был. И теперь, чтобы ни случилось, этого у нее не отнимут. Оказалось, в ней столько силы. Почему она раньше не чувствовала этого? Почему не видела, как чудесен мир? Не видела, как красиво просвечивает небо сквозь ветки деревьев, не замечала, как вкусно пахнет морозный воздух. И шум… Разве шум? Музыка города. Она засмеялась — романтический бред. Но сегодня — можно. Сегодня можно было радоваться, забыв, что придет завтра. Катерина глубоко вздохнула и спокойно — насколько могла — зашагала к дому. Вечер прошел замечательно, давно ей не было так хорошо дома. И никто ничего не заметил — ни Коля, ни мама, ни папа, и только Данька тихонько прошептал, когда она уже укладывала его спать: — Ты такая красивая сегодня, мама, прямо ух! — Спасибо, мой хороший, — она поцеловала сына в лоб. — Спи, мое солнышко. *** Это было очень правильно, что она сбежала. Необходимость вести разговоры всегда обесценивает действие. Андрей задумчиво созерцал стенку перед собой. — И что теперь? — спросил он вслух. Ему было интересно, что же будет завтра. Он бы с удовольствием включил ускоренную перемотку жизни, чтобы очутиться на этом самом месте уже утром и увидеть входящую в кабинет Катю. Вот так — махом, пропустив дорогу домой и из дома, унылый ужин в обществе все еще дующейся Киры, отход ко сну и предсказуемо серое утро. Почему у них с Кирой ничего-то не получалось? Всегда. Всегда в их отношениях чего-то не хватало. Словно в восхитительно сервированном блюде — соли. Всегда что-то, да мешало. Они оба привыкли жить будущим: вот сейчас пройдет этот сложный период, а потом… Но прекрасное «потом» не наступало. Торопливые шаги — неужели вернулась Катя? — вывели его из задумчивости. — О чем задумался? О судьбах человечества? — это был всего-навсего Ромка. — Почти. — Лучше подумай о наших с тобой, — Малиновский рухнул в кресло. — Что-то случилось? — «Нарцисс»… — Не тяни ты, — из головы тут же вылетело все, не относящееся к работе. — По слухам, дела у них — швах. Не сегодня-завтра объявят о банкротстве. — Черт! — Андрей сел напротив Ромки. — Напомни условия контракта. Малиновский вздохнул, прикрыл глаза: — Мы им проплатили 50 процентов по договору, 50 должны проплатить через неделю. Они нам поставили минимум тканей — отшить коллекцию и первую партию на продажу. Соответственно… — Соответственно… если они банкроты, то мы не получаем ткани и деньги нам если и вернутся, что явно не сейчас… — И где искать такие же — непонятно. Мы же ввязались в это дело только потому, что ткани у них — экс-клю-зив! Может, в Италии на складах можно отыскать, но это — время… — … и деньги. — И деньги. — Черт. — Ты повторяешься. — Надо звонить Кате. — И что она может сделать? На ночь глядя? И вдруг, еще пронесет? — Ты в это веришь? — Андрей сдернул очки. — Я считаю, надо быть готовыми ко всему. Надо подумать. — Отличная идея. — Утром станет ясно… Они помолчали. Рома крутил ручку, Андрей щелкал мышкой, перетаскивая ярлыки на рабочем столе с места на место. — Какие убытки будут? Что я спрашиваю! Надо Катю… — Катерина, она конечно умница–разумница, но не волшебница, увы. Она «Нарцисс» не вернет с того света, Палыч. — Ты прав. — Ждем утра? Не поверишь, даже развлекаться настроения нет. Домой, что ли поехать для разнообразия? — Поверю, Малина, — натягивая пальто, ответил Андрей. — Мне тоже хочется домой. — А ты… — В смысле — к себе. Сейчас приеду, Кира дуется… Да просто вообще все не так, — он поморщился, — ни подумать толком, ни поработать. — Вот так поговоришь с женатыми, и сразу отпадает всякое желание, даже гипотетическое, связывать себя узами брака, быррр, — Рома разве что не перекрестился. — Нет, ты не прав. В браке есть хорошее, — не очень уверенно заспорил Жданов. — Да, это что же? — ехидно поинтересовался Роман. — Ну… — задумался Андрей, — разное. — Я так и думал! Ладно, товарищ, по домам? Нас, я так понимаю, ждут веселенькие деньки. И ведь ни позже, ни раньше! Именно сейчас, когда все процессы запущены и поздно что-то менять, эх! — Ромка махнул рукой. Андрей только кивнул. В глубине души теплилась слабая надежда на счастливый исход, но чутье подсказывало — ничего само собой не решится, а значит, у «Зималетто» большие проблемы. А вот насколько большие — они будут завтра выяснять с Катей. До чего же было обидно и несправедливо! Он впервые за долгое время почувствовал, что все идет правильно — и на работе и не только, и тут — нате. Он не сразу открыл дверь в квартиру, постоял несколько минут, словно допуская возможность развернуться и уйти. Но он знал — не уйдет. Вот сейчас он откроет двери, его встретит тишина, только, может быть, где-то в глубине квартиры будет шептать приемник. Кира будет лежать на кровати в позе покорного страдания. Чтобы он во всей полноте прочувствовал себя подлецом и мучителем, и вообще — недостойным такой прекрасной женщины. И тогда он расскажет про «Нарцисс», и эта неприятность их примирит. И какое-то время между ними все опять будет хорошо, по крайней мере, будет видимость этого «хорошо». До чего же уныло. Тоскливо. Безнадежно. Андрей вздохнул и открыл дверь. *** Ей всю ночь снились тревожные сны, и не требовалась помощь гадалки, чтобы понять — что они значат. Ей снились Андрей и Коля. Сюжеты путались, сплетались в фантастический клубок, распадались на отдельные нити, и лишь одно оставалось неизменным — тревога. Даже во сне ее преследовал страх разоблачения. Катя проснулась за полчаса до звонка будильника, тихонько, чтобы никого не разбудить пробралась в ванну. Она чувствовала себя совершенно разбитой, но спать не хотелось. От вчерашней эйфории не осталось и следа. Как прийти на работу? Как посмотреть Андрею в глаза? И она переживала из-за какого-то невинного разговора! Господи, какие глупости! Вот сейчас есть реальный повод волноваться. А вдруг он… в нее… Щеки вспыхнули, как от пощечины. Она сходит с ума. Допустить, что Андрей мог влюбиться? Он просто… заигрался. Вообразил себя… Пигмалионом. Да, аналогия напрашивается сама собой. Она стала для него, как ни странно, как ни смешно, музой. И следующий шаг, по законам жанра — поцелуй, а там и постель… «О чем ты только думаешь, Пушкарева? Что за глупости? Немедленно, немедленно уволиться и уехать. Куда угодно, хоть в Египет, хоть на Северный полюс! Закончить сейчас, пока еще не поздно.» Поздно! В том-то и дело, что поздно! Улети хоть на луну, но и там будешь помнить — какие у него губы, как нежно он умеет целовать, какие сильные у него руки, как требовательно они обнимают. И не убежать от этого никуда. Никогда. Ну и пусть! Пусть эти воспоминания будут. Разве этого — мало? Главное не делать других опрометчивых шагов, сохранить в целостности свой мир и мир близких. Сбежать. Лучше мучиться одной. А иначе — иначе пострадают другие. А их благополучие важнее. Но почему — важнее? Почему надо жертвовать собой? И разве может она, несчастная, сделать кого-то счастливым? Разве несчастные способны дать счастье другому? Катя умылась и, собравшись с духом, вышла из ванной. — Ты чего так рано вскочила? — заспанный Колька, почесывая спину, прошел мимо, обдавая таким знакомым и таким неприятным — теперь — запахом. — Душно, привет, — она вытерпела его поцелуй и даже смогла улыбнуться. — Ага, — зевнул Колька, — душно. Все никак зима не наступит, — и заперся в ванной. Катерина закрыла глаза, досчитала до пяти. — Уже встала? — в коридор вышла мама. — А Данька? Коля? Буди их, пора. Я пойду блинчики печь. — Да, мамочка. Теплого Даньку было жалко будить. Катя убрала с глаз сына прядь волос, поцеловала в нос: — Пора вставать, маленький. — Ну, мама, — Данька попытался натянуть одеяло. — Пора, пора, — она стала щекотать сыны живот. Даня заворочался, забухтел, потом захихикал. — А бабушка блинчики делает. — С малинишним вареньем? — Данька сел в постели. — Спроси. Даню как ветром сдуло. Катя сжала кулаки. Как все это пережить? Постоянные укоры совести: ты хочешь лишить ребенка нормального детства? За что? Почему? Ради чего? И постоянное: а как? Как жить, ничего не меняя, если сама уже — другая. Как? Она не знала ответа ни на один вопрос. Как можно скорее, сказав, что завтракать нет времени, Катя собралась и сбежала. А потом долго, как недавно, брела на работу. *** Она зря беспокоилась о том, как они встретятся. Ей одного взгляда хватило, чтобы понять: сегодня им не до романтики. — Катя, почему так долго? На часах было половина девятого и до начала рабочего дня официально оставалось полчаса, но Катя не стала сообщать об этом Андрею. Впрочем, ее объяснений он не ждал: — Быстрее присоединяйтесь. — «Нарцисс»? — вешая пальто, крикнула она из каморки. — Он самый. — Я так и знала, — прошептала тихо. — Ничего, выкрутимся, — громко и наигранно жизнерадостно. Пришел Рома, нагруженный папками, скинул их на стол Андрея. — Уф, образцы ткани. Будем выискивать? Звать еще кого, может… — Нет, мы не будем никому говорить о наших… небольших затруднениях, — кладя руку на сползающую верхнюю папку, заявил Андрей. — Никому. — Даже Кире? — уточнил Рома. — Никому. — Но… могут узнать. Такие вещи лучше не скрывать, — робко заметила Катя. — Такие вещи, Катенька, лучше не афишировать. Тем более, на носу показ. Поверьте мне на слово, — ответил Андрей. — Все, хватит рассуждать. Никому не слова. Придет время я всех, кого надо, посвящу. А сейчас — за работу. *** Приходилось решать несколько вопросов одновременно. Думать сразу минимум о трех вещах, но, черт возьми! — ему это нравилось. Он всегда был азартен, новое дело, тем более сложное, тут же увлекало его. Как другие могут почувствовать всю полноту жизни, только несясь с крутого склона на лыжах, так он ощущал в полной мере драйв, когда решал те задачи, которые были, вроде как, не по плечу. Он до сих пор помнил первые переговоры, проведенные за спиной у отца и Воропаева. Если бы тогда не удалось заключить контракт, если бы сделка сорвалась… подумать страшно, что бы сделали с ним отцы-основатели, как бы глумился и радовался Сашка! Но все получилось. Получилось тогда, должно получиться и сейчас. Тем более рядом Ромка и Катя. Даже в таком бешеном режиме, а может именно благодаря ему, он замечал, как слаженно они с Катей работают — как две идеально пригнанные детали механизма, когда импульс одной тут же передается другой и приводит в движение сложнейший аппарат. Он только намекал, она уже выполняла, он хмурился, и она согласно кивала, откладывая вариант расчета в сторону. Они думали в унисон, если и спорили, то только чтобы найти оптимальное решение. С Катей было легко, почти как с Ромкой, лучше, чем с Ромкой: она была умнее и… За «и» следовали уже те размышления, которые работе не помогали, а мешали, и Андрей решительно отодвигал их: у него будет возможность поразмыслить над всей этой ситуацией потом… К вечеру они наши пару решений. Слухи о «Нарциссе» достигли самых отсталых слоев, Андрею звонили друзья и недруги, и он отвечал спокойно и уверенно — благо, они уже все продумали, и было готово несколько вариантов поведения: если слухи останутся только слухами, если все окажется хуже, чем кто-либо предполагает, и если все будет совсем плохо. Варианты были всем хороши, кроме одного но: все они были рискованны для «Зималетто». — Это как идти по проволоке. Мне это не нравится. Проволока над пропастью, — заявила Катя, когда они уже собирали вещи. — А что делать, Катенька? — спросил Рома, потягиваясь. — У нас выбора нет. — Мы можем собрать совет… — И дать Воропаеву прекрасную возможность выбить из-под меня президентское кресло? — Павел Олегович поддержит… вас, — не очень уверенно возразила Катя. — Отец хороший руководитель, но он… он старомоден. А вы сами знаете — какие у нас планы. Если начнем жаловаться, он может испугаться и… это еще более рискованно. — Кто угодно может узнать! — не унималась Катя. — Именно поэтому я прошу до поры до времени держать язык за зубами, — улыбнулся Андрей. — Катя, я подвезу вас? Рома хмыкнул: — А я поеду отдыхать. После такого денька мне просто необходимы позитивные эмоции. — Никто не возражает. — Но и присоединиться не желает? Вот она — хваленая мужская солидарность, — Ромка уже набирал чей-то телефон. — Лапочка? Это Рома, да Ромио. Какие планы в столь чудесный вечер? — и помахав на прощание, Малиновский ушел, продолжая ворковать с неизвестной «лапочкой». — Давай заедем в тот ресторан? — предложил Андрей, когда они уже сели в машину. Ему не хотелось с ней прощаться. Будто Катино присутствие было гарантом решения всех проблем, а стоило ей уйти, и вся система, выстроенная ими, тут же распадется как карточный домик. — Уже много времени… — она смутилась и задышала чаше. Разве, заметив это, он смог бы ее отпустить вот так — просто? — Всего одна чашка кофе. Или чаю? — Хорошо, только одна… На полпути он передумал: быть среди людей, пусть за ширмой, но… он не хотел никого постороннего рядом, даже официантов. — Вы очень хотите кофе? — Я? — она изумилась. — Давайте просто посидим. Поболтаем. Прямо тут, — он припарковал машину. — Смотрите — с одной стороны поток людей, с другой — машин. А наш автомобиль — остров. Она улыбнулась, так робко, немного испуганно. Он взял в руки ее ладонь, коснулся губами кончиков пальцев. Её рука слабо дернулась, Катя охнула: — О… о чем мы будем говорить? — голос был хриплый, тихий, и Андрей сразу представил. как звучит он в тишине его квартиры, как вот так вот она выдыхает его имя… — О чем? — он снял очки, притянул Катю к себе. О чем можно говорить? Зачем? Разве поцелуи — не лучше в миллион раз, разве так — не понятнее? Формулировать, бояться, что тебя не так поймут, подыскивать нужные слова и выстраивать из них комбинации. Поцелуи все это делают ненужным: его легкое касание, как приглашение, и вот она делает едва заметное движение навстречу, без слов отвечая «да». Как все ясно, просто, правильно. Как хорошо. Сидеть в машине, целоваться, словно подростки, и знать, что мир подождет… Но мир нетерпелив и ждет совсем немного, а потом врывается телефонным звонком от Киры, а на следующий день, когда они опять сидят в машине и целуются — от ее мужа. И каждый день они сидят в машине столько, сколько могут позволить их вторые половины: пока Кира или Коля не звонят и не разрушают магию уединения. И в один из дней — до показа совсем чуть-чуть, и они сегодня более нервные, чем обычно — Андрей предлагает Кате: — Поедем со мной… Я знаю неплохой отель. И все портит. *** Теперь вся жизнь для них обоих была сосредоточена в коротком промежутке времени: они сидели в машине Андрея и целовались. В это время мир исчезал, чтобы напомнить о себе звонком Коли или Киры. Пока же в машине стояла тишина — они даже музыку не выключали, мир менялся до неузнаваемости. Кате казалось, что они не в Москве, что за окном не промозглая серость, а густой, жаркий воздух неизвестного города. И вот сейчас они вернутся в свой дом, — и откуда у нее эти мечты? — и у них еще масса времени, вся жизнь, друг для друга. И даже когда он высаживал её у дома, когда она, счастливо улыбаясь, играла с Данькой или слушала рассказы родителей, Коли, она все равно грезила придуманным раем: солнечным пыльным чужим городом, домом с прохладными ступенями, ведущими во внутренний дворик, алеющими закатами, на который они смотрели б вдвоем, передавая друг другу чашку с имбирным чаем… Она позволяла себе жить в придуманной реальности до ночи, надеясь увидеть сон, в котором наконец-то удастся окончательно поверить, что все уже хорошо, что все вопросы разрешились сами собой, и никто не остался обиженным. Но приходило утро, наваливались тяжестью мысли, страхи, сомнения. Работа отвлекала, но не так, как раньше, и с полудня Катя начинала ждать вечера, момента, когда они сядут в машину, Андрей заведет мотор, а потом припаркует автомобиль на какой-нибудь тихой улочке. Катя прекрасно понимала, что однажды этому должен прийти конец: им не 18 лет, сколько их обоих будут устраивать только поцелуи? Раньше ей было достаточно просто быть рядом и смотреть на него, потом она уговаривала себя, что одного поцелуя — более чем достаточно для счастья, а теперь все ее существо требовало большего… «Один раз, — снова уговаривала она себя. — Всего один раз почувствовать, как это — быть с любимым мужчиной, чтобы просто знать, чтобы вспоминать…» Она знала, но не позволяла себя думать о том, что как теперь недостаточно одних поцелуев, так станет недостаточно просто тайком где-то встречаться, но… Это низко, это недостойно, это грязно и пошло — изменять мужу, это ужасно — уводить мужчину из семьи, поэтому — только один раз. Никто никогда ничего не узнает. Ах, Пушкарева, не надо. Не надо этого одного раза. И Андрей… Он, может и не хочет, так — смешная интрижка с нелепой секретаршей… С нелепой? Она больше не чувствовала себя нелепой, она словно помирилась со своим телом, лицом. Будто прикосновения Андрея облагородили ее, будто доказали, что она может быть желанна. И пусть она никогда не будет так красива, как Кира, но она знает, что ее тоже можно хотеть. Просто потому что она — это она. И ей снова и снова хотелось этих подтверждений. Пушкарева, Пушкарева! Остановись! Пока не поздно, еще не поздно! Не делай глупостей. Не опошляй чистую любовь грязными случайными встречами в каких-нибудь мотелях. Но в какой-то момент Андрей озвучил то, чего Катя так хотела и чего так боялась. — Поедем со мной… Я знаю неплохой отель. Она даже не сразу поняла, что он ей предлагает. Придуманный рай осыпался за окнами серым дождем, ветер кинул на лобовое стекло старый, мятый пакет и тут же унес его прочь. — Нет, нет, — ответила она, сжимаясь. — Я не поеду. Отвези меня домой. Он молча кивнул и сразу стало понятно: он расстроен и обижен. Она лихорадочно думала, что сказать, как объяснить, почему она не может. — Мы не должны, — наконец выдавила она. — Все зашло слишком далеко. Это неправильно. Мы не должны. — Да, мы не должны, — согласился он. — Прости, глупо получилось. И они опять стали просто коллегами. Даже не друзьями. До показа оставались считанные дни, и Кате казалось, что после показа все изменится. Знать бы — в худшую или лучшую сторону. И что для них — лучше? Пожалела ли она? Конечно. Сто, нет — миллион раз она пожалела. Надо было поехать. И пусть будет, что будет. Потом пусть увольнение, пусть холодность, но у нее бы осталась эта одна единственная ночь. Он, конечно же, разочаровался бы. Или просто насытил свое любопытство и остыл, ведь не может он испытывать к ней ничего, кроме любопытства. Она другая, не такая, как они, женщины из его жизни. Новизна притягательна, пусть и не всегда привлекательна. Надо, надо было поехать, а не вести себя как ханжа. Ведь хотела, так хотела, и если бы он решил — нет, быть такого не могло, все это ее выдумки! — овладеть ею в машине, — даже думать о таком стыдно! — на какой-нибудь темной улице, то… не оттолкнула бы! Но эта обязательная пауза! Они бы поехали в отель и молчали, она бы точно не смогла ни слова произнести, и был бы яркий, словно в операционной, свет ламп. Как на допросе их бы спрашивали — на сколько они снимают номер, и Андрею пришлось бы врать. А потом они поднялись бы в номер — по лестнице, или на лифте. Держались бы они за руки? Или делали вид, что незнакомы? А в номере? Куда они смогли бы деться от неловкости? И если б он чувствовал себя легко и непринужденно, она бы точно навеки окаменела от сознания, что всего лишь одна из череды многих и многих. Она не хотела этого переживать. Не хотела! И поэтому не жалела, что отказала. Конечно, она все сделала правильно — остановилась на самом краю пропасти, и то, что теперь они общаются исключительно по вопросам, касающимся «Зималетто», это… это правильно и прекрасно! Она почти перестала задерживаться на работе, и дома должно было стать опять спокойно, как раньше. И ничего, что пока было холодно и неуютно, ничего, что ей приходилось кутаться в кофты, сидеть, накинув на ноги шерстяной платок. Ничего, что глядя на то, как играет Данька с Колей, ей приходилось искать в сердце хоть немного тепла. Тщетно, и хотелось закрыться в ванной и выть, кусая ладони, до крови, до такой боли, которая бы смогла заглушить, вытравить боль от разлуки с Андреем. Почему она не согласилась и не поехала с ним? Почему она теперь вынуждена платить запоздалым сожалением и этой болью, этим страхом: никогда-никогда-никогда им не быть вместе. Упустила ты, Катерина Пушкарева, шанс. Если бы не опустила, то пережила бы эту неловкость в отеле — подумаешь, всего-навсего несколько минут, и, может быть, в номере все получилось бы само собой и не было бы удушающего смущения, он бы поцеловал и… и они бы взлетели. Чтобы потом упасть, разбившись вдребезги и искалечив судьбы многим. Коля, Данька, родители… и даже Кира. Пусть Кира сама виновата в том, что Андрей смотрит на других. Она же его не любит, не любит и это видно! Но Колька! Он же ни в чем не виноват, любит, как умеет, и не замечает ничего. Или не хочет замечать. Колька, Колька! А вдруг, он мог бы быть счастлив с другой женщиной? Которая любила бы его по-настоящему… Так, как она сама любит Андрея. Потому что любит! Любит! И, тихо всхлипывая, потому что сил нет никаких после всех этих поцелуев видеть его равнодушие, повторяет снова и снова: «Я люблю тебя», но слова падают в пустоту, теряют смысл и вес, но это не приносит облегчения и боль неотступно нарастает и скоро поглотит ее всю. Колька спрашивал, что с ней, волновался, но не понимал, не видел. Или не хотел видеть. Она списывала все на плохую погоду, на головную боль, и он верил, даже «Зималетто» перестал ругать. Да и за что ругать? Жена дома вовремя, на работе не задерживается, сидит, слушает, а то, что глаза пустые, что ребенка ласкает как-то механически, словно и не видит Даньку, так это пройдет. Просто надо немного подождать, когда утихнет боль. Коля, как бы хотелось прижаться к тебе, но не так, как последний год, а как давным-давно, когда ты был просто другом, и когда объятия несли в себе успокоение, когда не надо было думать, что за ними может последовать поцелуй. Как же хорошо тогда было! И можно было поделиться всем и положиться на верного, умного Кольку! Верный. Добрый, милый, хороший Колька. Отчего же ты вызываешь такое раздражение, что унять его можно, только стиснув кулаки, сжав губы, дыша глубоко и ровно, контролируя каждый вздох. Почему твоя доброта ничего не значит сейчас, и сколько не повторяй, что ты хороший, от этого только громче выть хочется? Какая же она дура, что не поехала, какая же дура! *** Он же совершенно не жалел, что она не поехала! Конечно! Все правильно. Ведь, что ни говори: Ромка прав — ничего хорошего из этого бы не вышло. Сто тысяч раз прав Ромка: с такими, как Пушкарева — просто не бывает. И кстати вспоминается: в тихом омуте черти водятся. Что же в ней такое, что не отпускает? Сколько дней прошло, а это ее тихое: «Нет, не поеду,» гудит в ушах, мучает и не дает спать ночами. Нет, ему отказывали — всякое бывает, но отказывали так, как он предлагал — будто все это не всерьез, не задевая чувств. Вот такие игры, даже когда от страсти воздух загустевал, где-то на периферии сознания оставалось спасительно: «Это все понарошку», а с ней не так. С ней, словно летишь вниз, без страховки и парашюта, и знаешь, что разобьешься, но прекратить уже не можешь. А она смогла. И это обиднее всего. И ведет себя так, словно ничего не случилось: в голосе едва уловимый, но такой колкий холодок, глаза опущены, губы сжаты. И снова стала одеваться строго, застегивая наглухо белую блузку, и стала прилизывать волосы, убирая волосы в пучок. Ромка тут же заметил: «Наша Надежда Константиновна вернулась,» и полез с расспросами. И опять не захотелось его посвящать, не захотелось, чтобы этот шут гороховый изящно освистал, представил все в неприглядном свете. Зачем? Почему? Все равно их отношения обречены. Потому что. Потому что они разные. И потому что у нее муж и ребенок, а у него Кира, то есть жена у него, а изменять — нехорошо. Господи, самому не смешно? Изменять — плохо, какие истины открываются после стольких лет походов налево! А ведь никогда даже не задумывался, следил, чтобы Кира ничего не узнала, но не ради ее душевного спокойствия, а только затем, чтобы не выслушивать нотации. Жданов, очнись! Ты о чем думаешь? Показ завтра, а ты даже не волнуешься! Конечно, все подготовлено даже не на пять, а на шесть с плюсом, но все же думать о Пушкаревой, а не о показе… А с другой стороны, о чем думать, сидя в остывающей ванной, перед неизбежной встречей с женой, как не о другой женщине? Интересно, это он не приспособлен к семейной жизни или просто они с Кирой не пара? И так, и так — ерунда выходит, но все же. Все же — если он не приспособлен, то чего рефлексовать? Развестись, да зажить холостым. Но уйдет ли съедающая уже давно тоска? А если вместо Киры представить другую женщину? Упаси боже — не Пушкареву, просто другую? Воображение отказывалось работать. Эх, Жданов, трудоголик ты. Без Киры проживешь, без Пушкаревой, но без работы, без «Зималетто» — точно нет, тут и гадать нечего. А если так, то думай о показе, своди в уме все детали пазла в целое, ищи слабые звенья, чтобы завтра успеть исправить огрехи, чтобы показ прошел на «отлично». И не думай о Пушкаревой! Бесполезно, ты сам все испортил, и она права, что не поехала. Права сто раз. Опять отель, чужая постель, даже так — ничья постель, неудобство и скованность в начале, еще большее неудобство и скованность после. И скомканное прощание. Что бы он ей сказал на следующий день? «Катя, давайте делать вид, что ничего не было?» Не было этих вечеров, ее губ, пальцев, скользящих по его щеке? Не было этого постоянного чувства потери, которые он испытывал, хотя и пытался не замечать, каждый раз, когда за ней захлопывалась дверь. И во сколько раз оно бы усилилось, если бы они пошли до конца? А так можно делать вид, что все в порядке. То есть — теперь все в порядке, эта история забудется, а если и не забудется, то будет вспоминаться, как нечто забавное, ни на что не похожее, не более того. Так что, нечего жалеть, что она не поехала. Все правильно, так и надо. Так и надо. *** Она бы ни за что не пошла на показ, если бы программа не была расписана по минутам и ей в этой программе отводилась важная роль: весь вечер она должна была провести в платьях новой коллекции, сменив их несколько раз. — Катенька, вы поймите, — крутя зонтик в руке, объясняла ей Виноградова, — одно дело модели на подиуме — мало кто может представить, как платье с этих длинных и тощих красавиц будет смотреть на обыкновенной фигуре. Совсем другое, когда очаровательная барышня демонстрирует их, так сказать, в реальных условиях. Я уверена — у вас все раскупят за неделю, от заказов отбоя не будет. Катя не нашлась, что возразить. Она знала — показ для нее превратится в муку, постаралась смириться, но реальность, как обычно, превзошла ожидания. Самым сложным оказались не переодевания под истерические выкрики Милко и насмешливые, едва слышимые, комментарии «моделек», не косые взгляды Киры, не общение с прессой и клиентами «Зималетто». Самым большим испытанием стало то, что Андрей не отходил от нее ни на шаг. — Знакомьтесь, наш новый финансовый директор, а по совместительству истинная поклонница таланта Милко. Да, да, это платье из этой коллекции. Я тоже считаю, что отличное. Екатерина Валерьевна? — Да, Андрей Павлович прав. Оно прекрасно и в нем удобно, комфортно, да, — и, едва успевая, на ходу, становясь на цыпочки, пытаясь дотянуться до его уха, чтобы он слышал: — И когда это я стала финансовым директором? — Вы хотите, Катя, чтобы я посвящал их всех в сложные, запутанные дела «Зималетто»? Может, им и про «Нарцисс» рассказать? — он почти коснулся губами ее уха, и у нее перехватило дыхание от его близости. Она едва сознание не теряла сознание — от этого или от духоты, сама вцепляясь в его локоть. — Простите, я должна была догадаться… — Это я дурак, забыл сказать. Надо было обсудить. — Да, не до этого было… — Что? Не слышу. — Ничего, все в порядке… Все совсем не в порядке, совсем. Потому что еще немного — и она готова была сорваться, закричать на весь зал. Может быть ей только казалось, что она способна на такое, а на самом деле, все, на что ее хватило: подойти к распустившему хвост Кольке и прошептать: — Осталось еще два платья, и уедем отсюда. Сил моих нет. А в такси, взятому по такому случаю, она сослалась на головную боль, закрыла глаза и сожалела о том, что уехала, а Андрей остался праздновать свой триумф. *** Она не задержалась ни на одну лишнюю минуту. А он не успел ее остановить. Гости расходились и, формально, необходимости оставаться рядом с ним у Кати не было, все так, но ее же лепта в успехе тоже была! И немалая! Как хорошо, спокойно она держалась! С достоинством. И какой же хорошенькой она была, притягательной. Даже Ромка оценил: — Пушкарева-то умеет, когда захочет. Оказывается, даже из таких может получиться очень даже… А грудь, грудь! Андрей отшутился, просто чтобы хоть что-то сказать. Почему она ушла? Зачем притащила на показ мужа, который весь вечер подпирал стенку и поедал глазами просочившуюся сюда непонятно как Клочкову? Почему она ушла? Почему не осталась? Ему хотелось позвонить ей и попросить, приказать вернуться. Но он знал — не вернется, найдет сто и одну отговорку и не вернется, а он еще себя идиотом выставит, уговаривая приехать. И радость от успеха как-то поблекла, скукожилась. И Воропаев добавил, останавливаясь, чтобы поздравить, а на самом деле выпустить новую порцию яда: — Поздравляю, Андрюшенька, ты сегодня на высоте. Так высоко, что страшно представить, как ты будешь падать. Смотри, не сломай шею. — Все тебе не так, Сашенька, — не остался в долгу Андрей, — и когда у «Зималетто» все в порядке тебе не нравится, и когда… — Мне нравится, когда в «Зималетто» все в порядке, — резко перебил Воропаев, — но я не верю. Не верю тебе. И не верю в тебя, — и ощутимо ткнул кулаком в грудь. Появившаяся тут же Кира не дала разгореться ссоре: — Сашка, ну что опять? Такой прекрасный показ, да, Андрей? Одна Пушкарева чего стоила! Звезда! — Кира… — Нет, правда, я даже удивилась, она сегодня выглядела вполне даже ничего. Мило. Воропаев усмехнулся: — Мило? Кира, ты недооцениваешь Пушкареву, — ехидно заметил он. — Она же просто заткнула за пояс всех моделек Милко! И как это Малиновский не поскакал за ней? Наверное, импозантный муж госпожи Пушкаревой отбил у Ромочки охоту. — Твое умение говорить комплименты как всегда на высоте, — елейным голосом ответил Андрей, увлекая за собой Киру. — Нам пора, пока. Воропаевы поцеловались, Алекс с Андреем, под суровым оком Киры, пожали друг другу руки. *** Кира в машине молчала, поджав губы, и Андрею вдруг так четко представилось, как он останавливает машину и оставляет жену на обочине — оставляет навсегда, что он испугался.