Свободное падение

Показ был в пятницу. В субботу Катя проснулась от взгляда: Данька сидел тихонечко рядом с кроватью и смотрел: ждал, когда мама откроет глаза. — Привет, — она поманила его, и Даня в один миг залез под одеяло, свернулся, поджимая ноги, и уткнулся носом в ее плечо. За стенкой Коля в который раз рассказывал, какой успех имела Катя вчера и как он ею гордится. Катя улыбнулась. Если бы можно было остаться в сладкой полудреме навсегда, и чтобы Данька сопел под боком, и слышать, словно издали, голос родителей и Кольки, и ни о чем не жалеть, не думать, не размышлять. Не взвешивать правильность своих поступков. Не сомневаться. Но так, конечно, не вышло: Даниного терпения хватило на пять минут, а потом он стал ерзать, пихая ее в бок коленками, сопеть, вздыхать, теребить бретельку ночной рубашки. Пришлось вставать. Она в который раз поразилась, насколько болезненным для нее стал переход от снов к бодрствованию: будто она не успевала переключиться, какое-то время не могла понять — что от нее требуется, зачем. За завтраком, рассеяно отвечая на вопросы, Катя думала о том, что она уже давно не тут, не с ними, а они и не заметили, вполне довольные тем, что номинально, телесно она присутствует. Катя и подумать не могла, защищенная эгоизмом любви, что они все видят, все замечают, мучаются и, не зная, что делать, сами не показывают вида, играя в ту же игру, что она: «Все в порядке». *** Все было в порядке. Нет, правда. И это было так… непривычно. Кира давно свыклась с состоянием натянутой тетивы: всегда в напряжении, всегда готовая сорваться, но последние несколько дней, несмотря на то, что они были такими сложными, напряженными — повода не было. Андрей вел себя идеально. Все. Было. В порядке. Он был спокоен, приветлив, внимателен, любезен, словно и не муж ей, а случайный галантный попутчик в поезде… Кира смотрела на тонкую струйку кофе, стекающую в чашку, слушала шипение кофе–машины и напряженно размышляла — что не так? Почему она не может поверить в его искренность? Она не хотела себе признаваться, что как раз искренности в словах, в поступках мужа не было ни грамма. Он исполнял роль мужа. Она исполняла роль жены. Но если она за маской пыталась скрыть слишком сильную привязанность к Андрею, то что прятал он? Неудачный роман? Опять эта Нестерова? Или стерва Анжелика? Или алкоголичка Изотова? Кто из них мог бросить его? Кто мог ему отказать? Кто мог отказать Андрею Жданову? Ведь он такой… такой… А может, какая-нибудь новенькая? Избрала умную тактику — для виду отказывает, чтобы привязать покрепче? «Кира, прекрати, это паранойя. Никого нет. Телефон по вечерам молчит. Вчера возился со своей Пушкаревой, а после показа сразу домой, с тобой, Кира, с тобой. И ни на кого он не смотрел. Ты же знаешь эти его взгляды, знаешь, замечаешь, когда он намечает себе очередную высоту для покорения, а вчера ничего подобно не было. Не было!» Только отчего так неспокойно и мысли о неискренности лезут в голову? Почему? — Дорогой, ты скоро? Кофе готов. Ты идешь? Он всего-навсего принимает душ, а она ждет ответа, словно он может превратиться в пар и улетучиться из квартиры, из ее жизни… Бред! Но почему же так тревожно? *** Коля смотрел, как Катя играет с ребенком, заливисто хохочет, запрокидывая голову, и ему хотелось плакать. Никогда в жизни он не чувствовал себя более несчастным, чем сегодня. Но у него другой образ — такие, как он словно и не имеют собственных чувств. Всегда на вторых ролях, они как альтер-эго главного героя, слушатели и утешители. Кого интересует, что они чувствуют в тот момент, когда гладят другого по спине, утешая? Вчера. Вчера, когда она ходила по залу в этих чертовых платьях, улыбалась другим людям, стояла рядом с начальником, а он, ее муж, подпирал стенку, он понял: они уже не вместе и это уже навсегда. Он было дернулся: показать — чья она жена, показать — они вместе, а потом сник и остался стоять в тени. Это было бы глупо — господин Пушкарев, и никому не интересно. А потом он выпил пару коктейлей и решил, что надо наслаждаться жизнью: вокруг столько красивых женщин! Пусть Катька увидит, что стоит ему только захотеть… И он принялся знакомиться и флиртовать, старательно игнорируя голос разума, который вопил о том, что все это ерунда, что все это бесполезно, и Катя не заметит его усилий: она занята. Он не хотел думать, что его поведение — ребячество и ревность на пустом месте, что он сам говорил: конкуренции с женой может бояться только болван, он же сам убеждал ее, что будет радоваться ее успехам, как своим! И что в итоге? Коле хотелось забиться в угол, хоть ненадолго выпасть из привычной роли эдакого «Шурика» и оказаться тем, кого жалеют и утешают, кому дают советы. Сегодня утром он решил, что все ему это привиделось. Катька — его Катька тут, рядом, ничего не случилось, все хорошо, а потом она вышла к завтраку вместе с Данькой, и он увидел то, что не хотел замечать давно, а сейчас все разом вспомнилось — ее холодность и отстраненность, и то, что они давно не занимались сексом, даже не целовались толком, и как вчера она стояла рядом с другим мужчиной, пусть тот, другой просто начальник. И опять, с такой невероятной силой ударило — она уже не с ним. Ничего хуже, страшнее он в жизни не испытывал, и не знал, как с этим справиться, но как-то справился: привычно шутил, нарисовал на манной каше в тарелке сына рожицу медом, потом играл с Данькой в мяч. Потом они все вместе гуляли, обедали, смотрели мультики, и вот он сидит в кресле и смотрит, как Катя играет с сыном, а сердце все трепыхается, словно кто-то грубо его дергает за нитку и ничего поделать нельзя. И с каждой минутой все тяжелее, потому что и не хочешь, а вспоминаешь последние месяцы и видишь то, чего раньше не замечал, будто наводишь резкость объектива. И некому пожаловаться. Разве пойти в какой-нибудь бар, напиться и рассказать все бармену, как показывают в американских фильмах: достать из кармана фотографию жены и сына и все-все выложить про свои сомнения и страхи, а вдруг поможет? Данька подбежал Коле, крепко обхватил его за шею: — Папа, а чего ты такой грустный? — Фильм грустный вспомнил, — соврал Колька и обнял сына так крепко, как только мог. *** Кира позвала его завтракать. Надо было идти. Не торчать же в ванной весь день. Но как же не хотелось! Не хотелось ее видеть, говорить с ней, касаться ее, проводить с ней весь день! Раньше, даже когда в разгаре был какой-нибудь очередной бурный роман, такого с ним не бывало. А может дело в том, что они живут вместе? Может, любая женщина в один не прекрасный момент не может вызвать ничего, кроме глухого раздражения? Или он по сути одиночка, и ему физически необходимо побыть одному. И так захотелось в свою квартиру! Как же давно он там не был — все дела, дела, да и зачем? За завтраком Кира смотрела на него так, словно пыталась найти тайный изъян, он не выдержал: — В чем дело, Кира? Что еще? — Ничего, — возмутилась она, — я вообще молчу! Что ты на меня… бросаешься? — Прости, — попытался он взять себя в руки, — это все стресс. Показ… — Показ прошел уже. Вот в этом и загвоздка. Когда не прошенные мысли лезли в голову их было легко откинуть — сейчас не до того, сейчас самое главное — показ. И он отодвигал, а сейчас? Как сейчас не думать о Кире, которая раздражает, о Кате, которая… Которая просто живет, которая вполне счастлива с этим, своим мужем, и которой дело нет до него. Неужели это так? — Ты меня совсем не слушаешь! — Прости, Кира, вспомнил, что вчера Ираклий просил посмотреть контракты. — Какой? — Который не певец, Кира, — Господи, но почему она его так сильно раздражает? — Который из «Фешн-индустрии»! Прости, надо срочно… — Сегодня же суббота, я думала… — Прости, Кира, я быстро. Я быстро. Он собрался в рекордные сроки и, выбегая из квартиры, чуть не забыл ключи, телефон и документы. В машине, по пути на работу, он чувствовал себя школьником, улизнувшим с уроков… *** Понедельник — как спасение. Улизнуть, сбежать, и хотя бы в дороге быть самой собой. Не делать вид, что все в порядке, не держать лицо. Закрыть глаза и позволить мыслям течь так, как им угодно. И наплевать, что все мысли, о чем бы они ни были, все равно неизменно возвращались к одному человеку. А что он? Праздновал? Или провел все выходные с Кирой, и они сидели, обнявшись, и болтали? И смеялись. Неужели возможно так — целоваться с одной, а потом возвращаться к другой и забывать ту, первую? Обниматься, смеяться, целоваться, как ни в чем не бывало! Неужели возможно? Вот бы спросить… Но Катя, конечно же, ни о чем не спросила Андрея. Все опять было так, как до показа. Ничего волшебным образом не изменилось. Она втайне на это рассчитывала, но увидев Андрея, погруженного с головой в работу, только заметила себе: так и должно быть. Так и будет. Всегда. Каждый день она будет видеть его и понимать, что ничего для него не значит. Разве что — он будет ценить ее как хорошего работника. Ну что ж. Немало. — Что слышно о «Нарциссе»? Доброе утро, — она нервно дернула шарф, который никак не хотел распутываться. Он поднял на нее глаза и улыбнулся. Если б она смела, она бы застонала: так нельзя улыбаться! Ну что за наказание! — Доброе утро, Катя! Как выходные? Как… муж? Что сказал о нашей коллекции, о вашем новом облике? — Гордится, словно имеет к этому отношение, — сказала и тут же мысленно отругала себя — такой двусмысленной показалась фраза. — А может и имеет? — Андрей снова уткнулся в компьютер. — О «Нарциссе» пока ничего нового. — Будем надеяться, что все разрешится нужным образом. — Не знаю, радоваться ли, что по предварительным оценкам, заказов на коллекцию, которую мы шьем из их ткани, будет в два, а то и в три раза больше планируемого. В другой ситуации я был бы счастлив. Он, конечно же, говорил о «Нарциссе», но она услышала, позволила себе услышать, другой подтекст. А вдруг он хотел сказать: «Я был бы счастлив, если бы у нас с вами все бы хорошо…», но нет — это только фантазии, которые не имеют никакого отношения к реальности. *** Он и не подозревал, что так соскучился, пока не увидел ее. Она была в новом костюме — естественно от Милко, который ей шел чрезвычайно. И эта не застегнутая верхняя пуговка, это из-за нее изгиб шеи был столь притягателен, из-за удачного кроя не было возможности оторвать взгляда от ее бедер, из-за удачного цвета ансамбля так сияли ее глаза, так ведь? Милко все же гений, умеет… А потом вспомнилось, что есть еще и муж и настроение поползло вниз. И так весь день — взлеты и падания, волнения и какая-то приятная, щекочущая тревога, из-за которой не сидится на месте. И так естественно получилось предложить Кате подвезти ее до дома после работы. Он опять, как много веков назад, остановил автомобиль в их проулке, взял ее безвольные руки в свои, прикоснулся губами к нежной коже запястья, и она вдруг охнула, заговорила быстро-быстро: — Я не могу так больше, Андрей Павлович, не могу. Отпустите меня, — и высвободила ладони. — Я уволюсь, у меня нет сил. Я не могу вас видеть, это слишком мучительно, но без вас я… я не знаю, что говорю. Отвезите меня домой и не ждите, ладно? Я уволюсь, простите меня, пожалуйста… — и в глазах был испуг и… и что-то еще, он не мог понять — что. — Погодите, Катя, я ничего не понимаю, — он снял очки, снова нацепил их, опять схватил ее за руки, которые она снова стала высвобождать с обреченностью во взгляде. — Катя, Катя, мы все устали и мы не говорили толком, эта машина… и я сглупил в прошлый раз, это я должен извиняться. Подождите. Давайте… а давайте поедем ко мне. Не пугайтесь! У меня есть квартира, небольшая, там никого нет, я там не бываю, просто руки не доходили продать и не хотел, она… она моя, там редко кто бывает. Я там сам был последний раз… не помню когда, но главное… главное — нам там не помешают. Нам надо поговорить? Правда? Вы мне все спокойно расскажете, — он говорил, а сердце колотилось, как сумасшедшее и он не понимал — почему? Он же просто предлагал посидеть у него дома, выпить чаю, поговорить, расставить точки над и… и все! Он думал, она откажется, сбежит, но она вдруг успокоилась, словно приняла решение: — Да, мы только выпьем чаю и поговорим. — Да, Катя, мы просто выпьем чаю и… и спокойно поговорим. Да. *** — Проходи, сейчас будем пить чай. Вот, тапочки… «Мы только попьем чай и все. Только чай и все. Руки дрожат. Кто придумал эти проклятые молнии на сапогах?» — Я тут редко бываю. Квартиру давно продать надо, а мне жалко. Давай пальто. Вот ванна. Жалко расставаться. С квартирой. Моя берлога. А Кире… Я тоже помою… Что же он так волнуется? Почему? «Мы же только чай…» Он встал позади нее, прижимаясь грудью к ее спине, вода текла по их рукам. Андрей взял мыло, намылил ее ладони и она увидела, что его руки тоже дрожат. Или показалось? — Катя… Когда он обнимал ее так, скрещивая руки на ее животе, когда прижимался губами — чуть ниже мочки уха, как же трудно было сохранить контроль над собой, но надо, надо, ведь они только чай… — Ан… дрей… А чай? — К черту чай, — он подхватил ее на руки. Она закрыла глаза, сдаваясь: пусть все идет, как идет. Завтра, нет, уже сегодня она об этом пожалеет, плакать будет. И спрашивать себя — что же ты наделала, дурочка, но сейчас все мысли отступили. — Катя… — он не торопился, аккуратно расстегивая каждую пуговицу на пиджаке, каждую пуговку блузки, стягивая все и складывая вместе с очками на тумбочку. Аккуратно. Что ты себе выдумала? Это ты задыхаешься от страсти, а он… для него… он привык… Ну и что? Какая разница — сколько их было до нее, сколько их еще будет? Он сейчас тут с ней, пусть один раз — всего лишь раз. Ей большего не надо, не надо! — Подожди… — ох, падать, так падать, лететь, так лететь: свободно. Пусть один раз, пусть пожалеет потом. Все потом. Она хотела наполнить его своей любовью, своей страстью. Она ни за что бы не посмела сказать, что любит, но зато она могла… Расстегивать пуговицы на его рубашке, после каждый оставлять поцелуй, спускаясь все ниже, пьянея от собственной смелости. Как хорошо, что в комнате — полумрак, что очки сняты. Как хорошо, что не играет никакой музыки, и она слышит его дыхание — и больше ничего. — Нет, ты подожди, — он был не намерен уступать. Она покорилась: он стянул с нее оставшуюся одежду, отшвырнул на пол. Куда же делась его аккуратность? Пряжка его ремня холодила кожу бедра… — Андрей, — с ней происходило что-то такое, чему она при всем желании не могла подобрать слов — ни сейчас, ни потом. Все, что было до этого, до этой самой минуты не имело больше никакого значения. Ей хотелось, чтобы и он чувствовал подобное, чтобы ему было так же хорошо, как ей сейчас… — Андрей! Его брюки полетели следом за ее одеждой. Пауза — длиною в сотые секунды. Сейчас. Еще не поздно остановиться. Если она скажет, что не хочет… — Я хочу тебя, — пошептал он хрипло. — Я хочу тебя, — ответила она, в тот самый момент, когда он осторожно провел рукой от шеи к животу и у нее перехватило дыхание. — Я… хочу…те…бя… — на выдохе. Ей почудилось, что он ее не слышит. Она сама почти перестала слышать и видеть, она могла только чувствовать его желания и следовать за ними. Ее больше не было, она слилась с ним, став его продолжением, и лучше этого не было ничего на свете. Ничего. *** — Что я наделала? Что. Я. Наделала. — Катя смотрела на себя в зеркало, придерживая простыню почти у самого горла. Она ожидала, что ее лицо после этого — после измены — станет другим, что вся она превратится в какое-то иное, неизвестное существо, но из зеркала на нее смотрела все та же Катерина Пушкарева, вот только глаза были совершенно, неприлично сияющими, и никак не удавалось потушить этот блеск. — Что я наделала? Что делать дальше? Как теперь выйти туда, к нему? Что говорить? Как смотреть в глаза? Но не сидеть же в ванной до скончания веков? Она вышла быстро, на цыпочках вошла в комнату — Андрей как будто спал. Катя быстро собрала вещи, и, когда уже пятилась к выходу, Андрей сказал хрипло: — Не уходи. Ляг ко мне. — Нет. Нет. Мне надо идти, — и она кинулась обратно, в ванную. Прощание было скомканным, тяжелым. Он предложил подвезти, она отказалась: ей представить было страшно, как они всю дорогу будут ехать вместе, рядом и… — Кать, — он провел тыльной стороной ладони по ее щеке. — Нет, Андрей, это было ошибкой. Мы не должны… больше… А он взял и обнял, и прижал к себе, она стиснула руки в кулаки, уперлась в его грудь лбом и прошептала: — Это нехорошо, ты же понимаешь. Нельзя так. — Понимаю, — он поцеловал ее в макушку. От него так сладко пахло ими, запахом их общего преступления. И так живо перед глазами проносились самые нежные моменты их свидания. — Я пойду, — она выкрутилась из кольца его рук, выскочила из квартиры, слетела по лестнице вниз. На улице побежала, скользя по тонкому льду куда-то в сторону, пока не вспомнила, что понятия не имеет — где находится и где остановка, поймала таксиста и словно сдулась, тут же. Ехала, не моргая, уставившись в одну точку, и думала о том, что больше этого не повторится. Никогда. Она так решила. Это было неправильно, и если позволить себе хоть раз еще, тогда ее падение будет не остановить. И прогнала не прошенную мысль, что это падение уже не остановить, и стоит Андрею попросить, она… И не за что зацепиться, падая. Данька, мама, папа, Колька… уж не могут помочь, не могут. Таксист все бросал на нее косые взгляды и мне выдержал, спросил: — Что, приключилось чего? Беда какая? Может, помощь нужна? — Что? Нет, ничего, все в порядке, просто надо подумать. Таксист покачал головой и завел путаный рассказ о своих свояках, основной мыслью которого было «все пройдет, все изменится». Катя кивала в такт и не понимала ни одного слова. Около подъезда она застыла, как бывало уже ни раз. Как же ей не хотелось туда, к ним, к родным и близким. Горький комок стоял в горле, и колени подкашивались, и вина боролась с нечестным, стыдным счастьем. Коли дома не оказалось. Данька с гиканьем выскочил, поцеловал в щеку и умчался, изображая резвого скакуна. — Иди есть, — мама так глянула, что Катя отвела глаза. Отец сидел насупленный, сдвинув брови. — Привет, папа. — И тебе не хворать. — Что-то случилось? — Это ты нам скажи, — Валерий отодвинул тарелку с едой. — Данька, чего крутишься? Иди, поиграй в комнату. Данька открыл было рот, но посмотрел на маму, потом на деда и решил сегодня не спорить и не канючить. — Ты знаешь, где твой муж? — спросил Валерий, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать. — На работе, папа, ты же знаешь, что сейчас. — Все я знаю, пожил! И вижу, что в последнее время то ты где-то ходишь, то он. А друг на друга вам наплевать что ли? — Валер, ну что ты? Не дети, сами разберутся, мало ли что? — встряла Елена Александровна. — Сами? Они сами разберутся, мать. Потом все не расхлебаем. Ты мне скажи, Катерина, если б мать на меня так смотрела, как ты на Кольку, ты б смолчала? Никто вас не неволил! Сами ребенка сделали, сами решили пожениться, ладно, поняли, простили, помогаем вот, а вы! Эээх! Семья, что растение — ему уход нужен, а вы все — работа, работа! Катя слушала отца, не перебивая, все сильнее и сильнее сжимая вилку. — Так что вот что, Катюха. Вы это прекращайте! — Хорошо, папа, — что она могла еще сказать? Что не любит своего мужа, и, если бы не Данька, если бы не они с мамой, давно бы сбежала? И пусть даже Андрей бы не принял, все равно бы ушла, потому что, оказывается, можно жить с нелюбимым, но только пока никого не любишь, а если сердце занято, то это невыносимо. Невыносимо! Раздался звонок в дверь. — О, легок на помине, иди, встречай. *** Он не хотел ехать домой, и не мог не спешить туда. Ему невыносимо было видеть Катю, и он боялся, что однажды придет домой, а ее там не окажется. Он уговаривал себя, что все это чушь: Катя не тот человек, чтобы сбегать, да и вообще — все это его выдумки, домыслы. Он не позволял себе думать об этом, но в глубине души уже притаилось знание, что дальше будет только хуже, что каждый день несет угрозу, что вопрос только в сроках. Но он умел себя уговаривать, и днем, пока он не видел жену, ему это даже удавалось, но в тот момент, когда она открыла ему дверь, в ту секунду, когда он увидел ее глаза (Боже, какие они красивые, а он и не замечал), это знание накрыло с головой: «Мы не вместе». Страх был таким же сильным, как однажды, когда заболел Данька, и он впервые понял, что может его потерять. — Привет, проходи. Отец не в духе, воспитывает, — прошептала Катя, закрывая за ним дверь. — Ясно. Ясно… Он помыл руки, вошел на кухню и… он будто забыл, как это — быть Колькой, словно ему забыли выдать текст, и он не знал, что говорить. И потом, когда они остались с Катей наедине, и Данька засопел в своей кроватке, он опять удивленно отметил, что не знает, что теперь делать. Все было даже хуже, чем он предполагал: вместе с ней он терял и себя… *** Кира в пятый раз набирала номер Андрея. Она жала на кнопки с такой силой, что телефон жалобно поскрипывал. Как только Андрей ответил, напряжение отпустило, но разве только чуть-чуть: — Где ты? — Это вместо «привет»? — Где ты?! — она не могла уже сдерживаться, выплеснув в этот вопрос всю накопившуюся боль и страх. Она не могла остаться одной, больше — не могла. Никто не знал, что она до сих пор не пережила смерть родителей, никто, никто не представлял, как ей не хватает нежности их объятий. Никто не знал, как ей жизненно важно, чтобы её любили. Нет, Крис и Алекс, конечно же, любили ее, но в их любви не было теплоты, они словно строго дозировали ее, не позволяя излишних, на их взгляд, проявлений чувств. И всегда такими были. Они, не она, хотя и пыталась подражать. Она была младшей, любимой и в один момент все кончилось. И только Андрей, вот он умел быть нежным, он умел прогнать ее одиночество. А если он… уйдет? Нет, этого не могло случиться! Ведь все, все считали их самой красивой, самой гармоничной парой! — Где ты? — повторила она тише. — Я уже еду домой, — в его голосе было столько спокойствия. Почему? Обычно он реагировал иначе. — Откуда? Где ты? — Я обязан тебе отвечать? — Да! Да, ты мой муж, а значит…. — Я твой муж, а не поднадзорный. Кира, хватит. Я скоро буду, не истери, — и сбросил вызов. А она так и осталась стоять, сжимая в руках телефон и тяжело дыша. В висках стучало: «Это конец, это конец, это конец…», но она сумела успокоиться, взять себя в руки. Ерунда, она сама себе все придумала. Они — пара, а у любой пары случаются не очень удачные дни. Это просто надо пережить. Все равно — все эти его увлечения ненадолго, и только с ней он уже столько лет! Так что все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо! *** Вот если бы у Киры был тумблер, с помощью которого можно было бы приглушить звук. Как это у нее получалось устроить скандал, всего-навсего спросив, где он находится? И почему она так уверена, что имеет право? Ему не хотелось ехать домой, ему хотелось вернуться в постель, хранящую их общий запах и валяться, ни о чем не думая. Он устал. Очень устал. От своей жены. Собственно, как так получилось, что они поженились? Зачем они это сделали? Ну, зачем это Кире — можно предположить. Ей хотелось составить «хорошую партию» и она это сделала. А вот он? Собственно, если бы не настойчивость Киры, вряд ли их роман был много длиннее, чем все прочие его «приключения». Да, еще уверения всех, что они красивая пара, словно «красивая» синоним «счастливая». Если бы! И еще — «Зималетто», эту карту Кира разыграла блестяще. Наивные! Она думала, что заполучив его в мужья, она автоматом получит доступ к его душе, а он думал, что сможет это терпеть. А вот если бы на месте Киры была Катя? Если бы она сейчас осталась в этой квартире с ним? Если бы они провели вместе день, недели, год? Глупости. Пусть она не похожа на других, но она отличается от других не так уж сильно, а узнай он ее поближе, так окажется, что совсем не отличается. И все же — Катя не стала бы связывать ему крылья, как делает это Кира. Подумать только, в присутствии жены он даже думает с трудом, а вот с Катей… Но незачем об этом думать. Он — женат, и она замужем. Единственное, что между ними может быть — встречи тут. И если хорошо подумать, то это замечательно. Вот только домой, к жене, ехать совсем не хочется… *** Конечно же, это все повторилось. И каждый раз, выходя из его квартиры, Катя убеждала себя, что на этот раз точно — все. Нельзя продолжать эти отношения. Это плохо, это нечестно, это… неправильно! Ложь иссушала душу, ложь делала ее нервной и подозрительной: ей теперь казалось, что все догадываются об их связи. Но на другой чаше весов лежало такое счастье, о котором она не могла и помыслить. Она не могла отказаться от него. Просто не могла. О том, что думает, что чувствует Андрей, она старалась не думать. Старалась не думать о том, что как она возвращается домой, к Коле, так и он едет к Кире. И что происходило там? Он в один момент забывал про нее и вел себя как любящий муж? Однажды она не выдержала, спросила. Он усмехнулся, прижал ее голову к своему плечу: — Не думай об этом. Это все глупости. Мне хорошо только с тобой. Я даже подумать не мог, что вот так… — Что — «вот так»? — Что мне с тобой будет так вот хорошо, — ответил он, но Кате показалось — он хотел сказать что-то другое, и сердце заныло в тревоге. Для них обоих (Катя наделась, что для него тоже, пусть и не в такой степени, как для нее) эти встречи стали важны настолько, что даже «Зималетто», рабочие вопросы, планы отошли на второй план. Даже известие о том, что «Нарцисс» все же объявил о своем банкротстве, не взволновало их так сильно, как могло. Малиновский и тот проявил большую обеспокоенность, чем они: — Все под контролем, Малина. Правда, Катя? — Да, Андрей Павлович. Но… надо иметь ввиду — любая мелочь сейчас может быть для нас фатальной. Надо быть осторожными. И… может, стоит известить акционеров? Нашей вины нет никакой, но если мы промолчим… — Я подумаю об этом, Кать. Подумаю. И дни потекли своим чередом. Прошло несколько недель с того первого раза и казалось, что они живут так уже много лет. Если Катя и отказывалась от визита к Андрею, так только если дома были неотложные дела. Иногда она, спеша к метро, забывала — куда идти, где ее настоящий дом. Эти мысли пугали ее, но что делать с ними она не знала. Все чаще и чаще она мечтала, как они с Андреем могли бы жить: она вот так вот заварила бы ему чай, сидела, кутаясь в шаль, и смотрела как он ест, как он работает. Они бы беседовали вечерами обо всем на свете — как же ей нравилось с ним разговаривать! И засыпали, прижавшись друг к другу. В этих мечтах не было места мыслям о неприятном: о том, что неизвестно, как примет Андрея Данька, понравится ли Андрею ее ребенок; о том, что ни Коля, ни Кира никуда не денутся и с ними придется общаться; о том, что есть друзья и родственники, которых тоже не сбросишь со счетов. Она не думал об этом, сознательно делая свои мечты нереально–прекрасными, потому что, как бы сильно она ни любила Андрея, Катя была уверена — общего будущего у них нет. *** Он сам себя не понимал. Он каждый раз боялся, что она откажет — и это было чем-то совершенно новым для него. Он помнил, как она твердо ответила: «Нет, я не поеду». Она не добавила: «в гостиницу», и фраза из-за этого получилась какая-то неоконченная. Почему тогда он вообще решил отвезти ее в тот отель? Зачем? Почему не сразу — к себе. Родные стены, родная кровать… Или стал настолько щепетилен и сентиментален, что вдруг вспомнил, сколько этой постели перебывало девиц и не хотелось, чтобы Катя была одной из них? Он не знал. Он не хотел об этом думать, но мысли снова и снова возвращались к этому: глупо было отрицать, что таких отношений у него никогда не было. Ни с кем. И женщин таких он раньше не встречал. И… и он уже не знал — какой он сам. Они лежали рядом, за окном зажглись фонари и пора было вставать, собираться и расходиться по домам. Надо. — Катя… — она лежала рядом, и он с ужасной ясностью понял, что не хочет, чтобы она уходила. Вот бы остаться, но… они оба знают, что не выйдет. — Да? — Я подумал, что… — Что-то случилось? — Нет, я просто подумал, что только с тобой я настоящий. Как я буду без тебя? — Ты меня так бросаешь? И у обоих такой спокойный голос, будто они говорят о подписании пустячного договора. — Нет, что ты… Я готовлюсь, что ты уйдешь. — А, ты про сегодня… Он не ответил, не мог даже себе признаться, что перспектива скорого окончания романа его пугает. Что же происходит, Жданов? И что делать дальше? Он привязался к Кате. Да, самое лучшее определение. Он не мог допустить, что его чувство — влюбленность, тем более — любовь. Это было бы слишком страшно, и с этим бы пришлось что-то делать. Привязанность — это проще, это раньше или позже пройдет. Вот только теперь было понятно, что «раньше» уже не получится. *** Как выяснилось, совесть вполне может уснуть, задремать, если долго и упорно ее успокаивать обещаниями, что все исправишь, что все происходящее — понарошку. Все то, что совсем недавно вызывало жгучий стыд, потеряло свою остроту и стало нормальным. Недавно Катя и помыслить не могла, что будет любовницей женатого мужчины. Что будет приезжать в его квартиру, открывать дверь своим ключом, наводить порядок, готовить перекусить, а следом будет приходить он, и они будут торопливо сбрасывать одежду, заниматься сексом, говорить о работе, пить чай и спокойно, делано спокойно расставаться. А по дороге домой, совесть попробует проснуться, заворочается сонно в глубине души, но вместо совести оживет боль. Господи, кончится ли это когда-нибудь? И почему, почему так больно? Однажды она заговорила об этом с Андреем: — Знаешь, я совсем не чувствую вину, за то, что мы тут… То есть чувствую, но потом, когда домой прихожу наваливается, а сейчас, с тобой… — Значит, то, что мы с тобой делаем — правильно. — Нет, не правильно… — она уткнулась в его плечо. — Что же делать? — Не знаю, котенок, — он потрепал ее по затылку. — Не знаю… — И я не знаю… ты меня прости, я не должна тебе этого говорить. — Почему? — он прижал ее к себе крепче. — Ну… ты же со мной не для… В общем, зачем нам говорить о проблемах? — она целовала его плечо, вдыхала его запах. — Тебе хорошо? — Сейчас? Очень… мне с тобой спокойно. Ты необыкновенная, знаешь? — Знаю, — она улыбнулся и он почувствовал. — Ты смеешься? — Я — необыкновенная. Только ты мог сказать это как комплимент. — Это же правда. Ты не похожа на всех этих… кукол. Ты живая, настоящая. Ты умная… — Говорить женщине в постели, что она умная… — Ты нежная, ты страстная… ты удивительная. Ей хотелось слушать его бесконечно и хотелось просить молчать. Она знала, что будет перебирать его слова, вспоминая его интонации, и от этого снова будет больно, очень больно… Все время — боль, и приглушается она только тогда, когда Андрей рядом… *** — Скажи мне, друг, ты совсем с ума сошел? — Малиновский резко сменил веселый тон на серьезный, видимо, потому что сейчас поблизости не было потенциальных шпионов. — Ты чего добиваешься? — В смысле? — Андрей прекрасно понимал, о чем Роман, но сделал вид, что не понимает. Малиновский намек на то, что Андрей не хочет продолжать разговор, проигнорировал: — В смысле — Катя. Вы себя со стороны не видите. Ладно, ее муж, возможно, у него последствия лоботомии, зрение минус сто, и он ничего не видит, да и не ошивается он здесь. В отличие от Киры. Ты хочешь неприятностей? Думаешь, не видно, как ты с Катей говоришь? Вы же скоро себя будете вести, как глубоко женатые. Считаешь, Кире это понравится? — Мы с Катей… — устало начал Андрей. — Ага, вы с ней — просто коллеги. Конечно! Оно и видно. Послушай, Жданов, сейчас не самое удачное время для таких игр. «Зималетто» висит на то-оненьком волоске, спасибо «Нарциссу». Не приведи Бог, Кира взбрыкнет, да еще Сашку натравит. Уж он шанса не оставит — полетишь со своего места… Или любовь Катеньки тебе все компенсирует, и теперь тебе не жаль даже президентства? — Ну что ты несешь, Малина? — Андрей потянулся. — Все под контролем. — Хотел бы ошибаться, но именно в тот момент, когда ты думаешь, что все под контролем, это все летит к чертям. — Не каркай, — ответил Андрей, но подобрался, сел в кресле прямо. — Ничего такого не происходит. Просто… интрижка. — Ты сам веришь, в то, что говоришь? Интрижка? Интрижки настолько не затягиваются и, Палыч, ты на нее смотришь. — И что теперь? Не смотреть? — Ты на нее так смотришь, — Малиновский попытался изобразить, как именно Андрей смотрит на Катю. Андрей засмеялся: — Если я так на нее смотрю, Кира точно никогда не догадается. — Ты на нее смотришь, как на свою женщину. И что еще хуже, ты на нее смотришь, как на единственную женщину. Ты перестал замечать новых моделек! Тебя не интересует кастинг! Ты динамишь таких девочек, о которых только мечтать! Заканчивай, Палыч, интрижку, пока эта история не вышла нам боком! Андрей нахмурился и кивнул. Что он мог сказать Малине? Что тот был сто раз прав и «эта история» его уже слишком затянула? Что ему хорошо с Катей, просто хорошо — не волшебно, не восхитительно, не суперски, а просто хорошо, и это «хорошо» стОит того, чтоб рискнуть? Тем более — какой риск? Они никуда не ходят вместе, встречаются только у него дома. Ключей у Киры нет, и даже если она заявится, можно просто не открывать дверь, благо скопидомы-соседи так и не согласились скинуться на бдительного консьержа. — Палыч, не мне тебя учить: чем связь длительнее, тем больше шансов, что о ней узнают те, кому не надо! — Хватит, Ром, я все понял. Я буду паинькой. Рома только покачал головой. — Помяни мое слово, — сказал он, — добром это все не кончится. *** Он бы удивился куда как меньше, если бы из подъезда дома Жданова вышел Путин. — Пушкаре-ева? — Воропаев не стал докуривать сигарету, вышвырнул ее в окно машины и уставился на спешащую в сторону метро Катю. Он оказался тут случайно — в соседнем доме располагалась нотариальная контора с прикормленным и прирученным нотариусом. Подумать только, пять минут раньше или позже, и он бы попустил это зрелище. Нет, все возможно, возможно, у Пушкаревой в этом самом доме, в этом самом подъезде живет родственник и подруга, но Воропаев в подобные совпадения не верил. Он подождал еще минут пять и удовлетворенно хмыкнул, когда увидел выходящего на улицу Жданова. Поразмыслив немного, он набрал телефон давнего приятеля. — Да, да, это я, — прогудел он в трубку. — И я рад слышать, как дела? Да не надо, не благодари. Лучше окажи мне маленькую услугу и сочтемся. Дело для тебя пустяковое. Я дам адрес, дам информацию по… объектам, а ты мне скажешь, как часто они бывают в этом доме, а еще лучше — в какой квартире и сколько времени. Собеседник, больше для проформы, поломался, но согласился, и через неделю перед Воропаевым лежал отчет о визитах госпожи Пушкаревой к господину Жданову. Оставалось придумать, как этой информацией распорядиться. Еще несколько дней Александр провел в размышлениях, встретился с Клочковой, побеседовал с уволенным и все еще обозленным на Жданова Ветровым. План созрел, не хватало пары деталей, но что-что, а ждать Воропаев умел… *** Звонок Воропаева удивил Андрея: когда Сашеньке было что-то надо, он просто приезжал в «Зималетто», не спрашивая хочет его кто-нибудь видеть или нет. А тут — звонок. — Нам надо с тобой поговорить, — протянул Воропаев, не удосужившись поздороваться. — Говори, — Андрей напрягся, но виду не подал. — Лучше бы наедине. Без твоих верных оруженосцев, уверен — как минимум один сидит и смотрит на тебя прямо сейчас. Угадал? Андрей бросил быстрый взгляд на Малиновского, тот, и правда, сидел с немым вопросом во взгляде. — Не угадал. Александр рассмеялся: — Неважно. Так как насчет поболтать в неформальной обстановке? Нехороших предчувствий не было, была уверенность, что ради простой болтовни Воропаев его приглашать не будет. — Когда и где? Воропаев рассмеялся снова: — Вот и молодец! Тогда завтра, в три пополудни, в «Ра». Жданов помедлил секунду. — Да, хорошо. — Что это было? — спросил Малиновский, стоило Андрею отвести телефон от уха. — Это был Воропаев. Мечтает меня видеть. Одного. Как тебе? — Повеяло «Нарциссом»? Андрей кивнул. — Катя! — крикнул он. — У нас, похоже, проблемы, — начал без долгих предисловий, стоило ей появиться. — «Нарцисс»… — она не спрашивала, знала. — И об этом прознал Воропаев. Она только кивнула и скрылась в кабинете. — Смотри, благородная, не стала вопить: «Я же предупреждала!», — зашептал Рома. Жданов только досадливо отмахнулся: — Сейчас не до этого. Черт! Все же прознал, гад… Катя появилась через несколько минут, серьезная, собранная. — Вот, я подготовила как раз вчера новые данные по этой… ситуации. Все не так плохо, если не случится ничего экстренного… то, в общем и целом… Нам нечего бояться, только… — она посмотрела в глаза Андрею, — как к этому отнесутся другие? Если Александр Юрьевич решит все рассказать? — Видимо, на это он и будет давить, — отвел глаза Андрей. — Ничего, Катя, оставьте документы, я посмотрю внимательно, изучу до завтра. Катя кивнула, хотела что-то сказать, но не стала. Ушла. Вечером Андрей уехал домой, к Кире. Он и Катя стояли в каморке, уже в пальто. Он обнимал ее, она вжалась в него, как в тот день, у него в квартире. — Мне страшно. Мне очень страшно. — Ну что за глупость, — он поцеловал ее в макушку. Его голос звучал успокаивающе, Катя зажмурилась и усилием воли заставила себя не всхлипывать. Сейчас, тут, рядом с ним она чувствовала себя одновременно очень мудрой и древней и одновременно — очень маленькой и слабой. — Я утром в банк. Мы не увидимся до вечера. Позвонишь мне? Да? Сразу после разговора? — Конечно. Позвоню, — он вздохнул. Она еще крепче обняла его. *** Воропаева в полупустом зале было трудно не заметить. Он сидел за лучшим столиком, на террасе, курил. Вальяжный, уверенный в своей силе. Именно за эту уверенность так хотелось врезать ему. Всегда, с детства. — Привет, привет, — Александр не поднялся и руки не протянул. — Присаживайся, — словно он в своем кабинете, а Андрей — проситель. Андрей сел, небрежным жестом прогнал официанта. — Так о чем таком важном ты хотел со мной поговорить? Давай не будем терять времени? — Догадываешься, о чем будет разговор? — спросил Воропаев. — Не имею понятия, — в тон ему ответил Андрей. Александр сел поудобнее, подозвал официанта и сделал обстоятельный заказ. Андрей от еды отказался. Желание всыпать Сашке разгорелось с новой силой, но показывать этого Андрей не стал, тем более Воропаев именно этого и добивался — вывести недруга из себя. — Так о чем это мы? — спросил Александр, когда официант удалился. — Ах, да… Дела. Дела наши, как я понимаю, скорбные? Как ты докатился до жизни такой, а? — Не понимаю, о чем ты. Не тяни, что за дурная привычка ходить кругами? — Не понимаешь? — Александр явно наслаждался моментом. — Ну что ж… «Нарцисс». Говорит о чем-то? — И ради этого ты устроил весь это спектакль? — Андрею даже не пришлось ничего изображать. — Да, «Нарцисс» развалился и мы потерпели убытки, ну и что? Нашей вины в этом нет, ситуация под контролем и… — И стабилизировалась, да, я в курсе, — Воропаев перестал строить из себя усталого барина, весь подобрался. — Только почему я узнаю об этом случайно? А Павел, Кира, все остальные так и не знают? — Я должен, по-твоему, из-за каждой катушки собирать Совет? — не менее зло ответил Андрей. Нет, ну какого черта этот Воропаев все время лезет и вставляет палки в колеса? Неожиданно Воропаев улыбнулся довольно, снова откинулся на спинку стула, сложил руки и стал пристально рассматривать Андрея. — Если это было все, то я… — Андрей стал подниматься из-за стола. — Сядь, — процедил Алекс, — это была так, разминка, а сейчас поговорим серьезно. Андрей был готов ответить грубостью, но Воропаев не дал, заговорил быстро, четко, припечатывая каждым словом, и Андрей сел за стол и сидел долго, даже когда Воропаев, заплатив за обед, к которому не притронулся, ушел. *** Он не звонил. И у нее появилась четкая уверенность, что и не позвонит. И не вернется на работу. Она знала это, но все же не выдержала и вскользь спросила Малиновского. Рома покачал головой и пообещал сообщить «если вдруг». Возвращаясь в кабинет, Катя наткнулась на Клочкову. Вика предпочитала проводить большую часть времени в кафе, и всех это вполне устраивало, правда, ее появление на рабочем месте каждый раз вызывало удивление и Андрея, и Кати, что почему-то Клочкову обижало. — Ты куда прешь? Совсем уже! — Вика стояла так, что обойти ее не представлялось возможным. В который раз Катерина вспомнила своих обидчиков из школы, которые вот так — на пустом месте, могли спровоцировать конфликт. — Вика, не сейчас, ладно? — это было бесполезно, Катя знала, но все же попробовала разойтись миром. — Что значит — не сейчас? Ты что думаешь, ту вокруг все глухонемые, что ли? Ты думаешь, никто ни о чем не догадывается? Да все просто Киру любят, и поэтому молчат! А с виду-то, с виду — сама скромность! — Ты что такое говоришь? — спросила Катя, прекрасно понимая — на что намекает Клочкова. — Что я говорю? Вот так всегда! — Вика явно получала от разговора удовольствие. — С виду — мышь серая, а все равно к начальнику в койку полезет! И чем ты его взяла, а? Людям в глаза смотреть не стыдно? — Я не понимаю… — Не понимаешь? Лицо новой коллекции. Можно подумать, он тебя взял из-за офигенных внешних данных! — Ты выдумываешь, Вика, не кричи. — Боишься, прибегут сплетницы? А то ведь ни Киры, ни Андрея нет, а, ну что? — Мне нечего бояться. — Ага, — Вика подошла к зеркалу и стала поправлять помаду, — нечего. Твои дни тут сочтены. Надо тише разговаривать в кабинете, особенно на посторонние темы… И тут же все сложилось в единую картину, и стало ясно — зачем на самом деле хотел видеть Андрея Воропаев. Катя ринулась вон из приемной, проскочила офис насквозь, не замечая ничего и никого, спустилась на лифте вниз, на «чужой» этаж, на котором было маленькое кафе. Официантка, милейшая тетя Тамара подала кофе, хотя Катя ничего не заказывала. Покачала головой, положила руку на плечо, Катерина кивнула. Вика знает. И донесла Воропаеву. И если по отдельности информация о «Нарциссе» и связи Андрея с секретаршей, возможно, и не имела ценности, то вместе… Александр Юрьевич выжмет из этого по максимуму… Катерина смотрела на молчавший телефон, пытаясь унять сердцебиение. Что делать? И что она может сделать? Где-то сейчас Андрей, Катя была уверена в этом, сидел так же как она и думал — что делать. И, в этом она тоже была уверена, им придется расстаться, в любом случае.