А может, не надо?

      Джин не стал дожидаться, когда альфа отпустит его руки, и не заметил, насколько потеплело вдруг ставшее ласковым выплескивающееся из удерживающих его берегов соленое море.       — Что ты хочешь от меня?!       Голос сразу сорвался на крик, и Джин сделал шаг назад, сжав руки в кулаки. Отчаяние взяло верх над всем остальным. Он слишком надеялся на то, что альфа его не остановит. Пусть не простит — просто позволит приблизиться хоть на мгновение, чтобы упокоить и ободрить напуганные возможным разрывом чувства. Как будто он до сих пор его любит и хочет, чтобы Джин был рядом. Омега понимал, что альфы были гордыми — он готов был мириться с гордостью Юнги, но не с его жестокостью, а то, как он пресек это отчаянное, но до замершего сердце пугливое объятие… Было жестоко.       — Что мне нужно сделать, чтобы ты поверил в мое раскаяние?! Разбить при тебе свою голову? Упасть замертво от истощения? А может, разбить твою голову, чтобы ты, наконец, смог ненадолго забыть об ушибленном эгоизме?! Что я должен сделать, Юнги?! Ты не любил меня никогда, если теперь так жесток! А я ведь знаю, что ты тоже страдаешь. Хотя, нет. Ты же не веришь мне, и поэтому я не должен говорить тоже! Так что мне сделать, чтобы ты поверил? Даже спустя десять дней… — Джин сдавленно всхлипнул, силой удержав внутри злые, колючие и причиняющие боль слезы, пока Юнги опустил низко голову, так и не повернувшись. — Ты холоден. Ты непреклонен. Если ты всё решил — уходи! Я сегодня же выеду, и завтра ты меня не увидишь. Никогда больше обо мне не услышишь. Ты этого хочешь? Скажи, ты этого хочешь?!       Сахар раскалился на огне, стремительно образуя жирный черный нагар, чадящий и отравляющий обычно сладкий и приятный запах. Который и теперь был сильным, и альфа на самом деле до этого не встречал омег, которые, злясь, пахли бы настолько убедительно. Джин до сих пор не мог оказать на него физическое воздействие, как другой взбешенный альфа, но тем не менее… Он был убедительным. И повернувшись, на осунувшемся и посеревшем бледном лице Юнги увидел лишь отчаяние, которое обычно продиктовано слишком долго удерживаемой внутри обидой. Болью. Чем-то, что ты не хочешь замечать, пытаясь отвлекать себя, пытаясь отсрочить неизбежное. Джин смотрел на него, хмурясь, поджимая губы, как затравленный, но не потерявший остатки храбрости…       — Я… Хочу тебя обнять. — Юнги судорожно вдохнул, чувствуя, как собирающиеся в глазах омеги слезы будто бы готовились пролиться по его щекам. — Сопротивляться я не могу, а значит, остается только сдаться, Джин. Альфы не должны испытывать сомнения, твердо стоя на своем, а единственное, в чем я теперь не испытываю сомнений… Я люблю тебя. И руки твои пытался убрать лишь для того, чтобы затем стиснуть в своих. Вот и всё.       Юнги не мог по-другому. Всё то время, пока не видел Джина, думал, что мог, схватившись из последних сил за свою гордость. Нельзя такое прощать, нельзя вернуть потерянное доверие, которое было слишком безусловным. Он думал об этом всё это время, не замечая, как всё больше отчаивался. И теперь, увидев Джина… Он выбросил гордость, двумя руками взявшись за чувства, которые больно обжигали ладони, но уйти теперь было бы намного больнее. Наверное, он был слабым, но эта мысль… Альфа неловко качнулся, когда омега налетел на него, сдавив в объятиях. Руки хватались за него, как будто судорожно пытались удержать выскальзывающее из них сокровище. Джину казалось, что этот слишком долгожданный момент вдруг прервется, и он навсегда потеряет то, что потерять не мог. Отчаяние. Отчаяние любви, которое мгновенно нашло отклик в двух изможденных тоской телах.       Нахлынувшее чувство могло бы сбить с ног, если бы они до сих пор не держались друг за друга. Омега уткнулся альфе в шею, лихорадочно, отчаянно вдыхая его запах, пытаясь захлебнуться в бушующем море, но вместо этого будто бы получив возможность дышать под водой, ощущая на себе ее соленое, оседающее лимоном на губах ласковое давление. Потому что альфа в этот момент кожей впитывал плавящийся прямо на ней горячей, но нежной сладостью сахар, уже растекающийся по венам терпко-сливочной карамелью, мгновенно смешиваясь с кровью. Он вдыхал в себя жизнь, которая была невозможно без омеги. Даже если он будет жалеть…       Юнги собирал губами горячие соленые слезы с измученных тоской щек, как будто его собственное море вышло из берегов, оставшись на мягкой, сладкой коже Джина. Собирал исступленно, и в голове осталась лишь уверенность, что если он перестанет, остановится, то умрет. А омега отчаянно льнул к нему, до боли смяв в своих руках, подставляясь под горячие губы, пытаясь дотянуться до них своими. Жадными, которые, стоило только их коснуться поцелую, сразу, с помощью изголодавшегося по откровенным ласкам языка попытались Юнги съесть. Выпить до дна. Вдохнуть полной грудью, чтобы затем, задержав дыхание, Джин смог окончательно растаять в сильных руках, отдавшись беспощадной в своей жестокой чувственности инициативе альфы.       Между ними в этот момент ничего не осталось, кроме дикой, вызванной теперь не только вновь запылавшими чувствами, но и химией, страсти, безуспешно пытающейся найти выход и удовлетворение. Кожу сокращало током прикосновений. Больно. Это было настолько больно, что сладко, как обжигающая и тут же превращающаяся в лимонный леденец карамель, которая въедалась в кожу горящими искрами мурашек.       — Джин… — Юнги сказал это одними лишь губами, покорно подняв руки, когда Джин нетерпеливо дернул его джемпер. — Я сам.       Омега послушался, не став настаивать, и теперь, как будто впервые, упивался властью альфы над собой. Хотел ощутить ее, покориться, сдаться, быть слабым и нуждающимся в чужих руках, чтобы получить больше, чем мог надеяться. Что-то на уровне инстинктов, и Джин только хрипло застонал, когда не до конца разделавшись с его штанами, Юнги повалил его на кровать, не справившись с равновесием и всем телом вдавив омегу в мягкий матрас. То, что было нужно, больше воздуха, который весь со стоном выбился из легких, как будто Джина накрыло огромной волной. Он ничего не замечал, остро реагируя лишь на прикосновения Юнги, который жесткими шершавыми ладонями теперь сминал его ставшую невыносимо тонкой кожу. Чувствовал всё. И как будто желая поделиться этим, потянулся к поджатым губам альфы, заключив в ловушку сцепившихся на его плечах рук.       Даже во время гона было не так остро. Пронзительно нужно. Они стремились друг к другу, совершенно не боясь разбиться о раскалившееся до предела возбуждение, которое в каком-то неистовом порыве крепко связало их языки. Дико, но это была плата за то, что альфа пытался отдалиться от своего омеги, который теперь его за это наказывал, заставляя задыхаться желаниями, топя в них, не давая надежды на спасение.       Теперь альфа был голоден, и Джин даже не дернулся, когда на его шее защелкнулись зубы, втянув беззащитную кожу. Всё, что оставалось омеге — зарыться пальцы во взъерошенные волосы, прижимая к себе беспощадные губы. Он отказывался от метки в угоду карьере, а теперь готов был отказаться от карьеры, лишь бы только ощущать свирепую ласку, которая начала стремительно, вслед за языком спускаться ниже и ниже…       Юнги пытался его съесть, прикусывая нежную кожу, вкус которой жадно собирал языком, наслаждаясь тем, как Джин выгибался под ним, обвивая длинными ногами, которые альфа с силой поднял. Он судорожно ухватился за бедра омеги, опустившись к его члену, взяв его в рот, сжимая туго скользящие по длине губы. Джин протяжно застонал, вцепившись в волосы Юнги, не думая о том, что альфе могло это не понравиться — нравилось, и головка члена скользнула в рефлекторно сократившееся горло. Не было в этот момент ничего вкуснее, желаннее, и Юнги не замечал, как сопротивлялось отчаянно глубокой ласке его тело, языком собирая обильно выделяющуюся сладкую смазку, которая смешивалась со стекающей с его широко раскрытых губ слюной. Он голодал всё это время, и только его омега мог теперь его насытить, прижимая к себе, не стесняясь откровенно громких стонов.       Джин подхватил свои ноги под коленями, прижимая их к своей груди, чтобы его альфе теперь было удобнее… его есть. Это ощущалось именно так, и омега запрокинул голову, болезненно выгнув напрягшуюся шею. Он задышал часто, отрывисто, каждый выдох сопровождая бессильно протяжным стоном, пока язык Юнги терзал его тело удовольствием, протискиваясь в сокращающийся, отдающий сладостью карамели анус. Вставив один палец, альфа смог понять, что его омега готов был принять его в себе, настолько податливым и мягким в один момент стало его тело. Это тело принадлежало ему, и он мог сделать с ним всё, что захочет. Принадлежало без остатка, обессиленное от неистового возбуждения и уже невыносимого удовольствия.       Альфа выпрямился, встав на колени между разведенных бедер, и Джин забросил свои ноги ему на плечи. Ничего красивее и сексуальнее Юнги в своей жизни не видел, и прежде чем вознаградить омегу поцелуем, он, повернув голову, прижался губами к его щиколотке, мягко прикусив тонкую кожу. Джин замер, задержав дыхание, и, кажется, замерли раскачивающие его до этого горячие морские волны. Пока Юнги целовал его ноги, сильными пальцами удерживая тонкую стопу. Откровенная, слишком интимная нежность, которая волнующе контрастировала с разгоревшимся до этого между ними огнем.       — Юнги…       Джин вытянул руки, пытаясь ухватиться за альфу, чтобы заполучить его губы. И Юнги нагнулся к нему, сжимая бедра, вдавливая в кровать, пока омега отчаянно целовал его, ногтями вцепившись во взмокшие плечи. Он хотел его невыносимо. До дрожи слабых коленей. Ощутить, впустить, сжать и удерживать в плену, причиняя невыносимое наслаждение.       — Подожди…       Альфа чувствовал, но несмотря ни на что, беспокоился о том, что отвыкшее от проникновения тело не сможет без боли впустить в себя член. И Джин только улыбнулся, неожиданно трепетно коснувшись щеки Юнги, побуждая посмотреть на себя. Он с трудом дышал, открытыми губами выпуская из себя судорожные выдохи, и всё равно улыбался. С нежностью.       — Я хочу. — Он облизал пересохшие губы, прикрыв глаза. — Возьми… Возьми меня. Так… Чтобы забыть всё. Только я.       Юнги смотрел в полуприкрытие, бешено блестящие глаза Джина и видел в них свои чувства, которые не только откликались в сердце омеги, но и отражались в нем, позволяя теперь альфе смотреть на свою любовь. Удивительно, насколько очевидным всё стало, стоило только сделать один решительный шаг. Он будет жалеть, разумеется. Когда на утро разум вновь возьмет контроль над чувствами и инстинктами, он пожалеет, будет вновь сомневаться, искать пути решения и всё остальное, но… У него будет легкое сердце. Голова будет занята, но сердце, которое теперь смогло соединиться с другим, таким же страждущим избавления от тоски, болеть не будет.       Удивительно, как быстро зажегшийся до этого огонь смог стать тише, приглушив свою пылающую яркость, оставаясь всё таким же горячим, но при этом трепетным, едва-едва касаясь огненными язычками, волнуя, но не раня, играясь и дразня, заставляя всё внутри каждый миг замирать от предвкушения. Как замирал теперь Джин, потянув к себе Юнги, который подсунул свои руку ему под плечи, приподняв, чтобы омеге не нужно было сильно вытягивать шею. Пальцами второй руки он аккуратно собрал смазку с члена Джина, размазав затем ее между упругих ягодиц. Он не сомневался в том, что его собственной смазки будет достаточно — лишь боялся, что омеге будет слишком… больно.       И Джин как будто услышал эти опасения альфы, мягко целуя сухие губы, то и дело проводя по ним языком, открывая их, но не торопясь делать поцелуй откровеннее. Потому что нужно было смотреть в глаза. Хотелось. Тонуть в трепещущей безмятежности теплого, обволакивающего солёной лаской моря, цепляясь за любимый, устремленный тебе прямо в душу взгляд, чтобы вместе опуститься на дно. Это всё было о чувствах, и ощущая, как скользкая от смазки головка начала продавливать его анус, Джин шире раскрыл глаза, как будто боясь что-то пропустить на любимом лице. Юнги теперь опирался на предплечья, выложенные по бокам от его головы. У него была крепкая эрекция, которая не нуждалась в дополнительной поддержке, тем более, что ноги омеги, сжимающие его бедра, не позволяли ему сбиться с этого пути.       Он был напряжен, хмурился, не отводя взгляд от альфы, ощущая, как член, кажется, готов был порвать его по швам, настолько это было… Нужно. Джин истосковался по этой первозданной, безусловной близости, которая объединяла тела, крепко связывая сердца. Пусть не навсегда и не так надежно, как хотелось бы, но в этом моменте, который был здесь и сейчас, они принадлежали только друг другу. А до этого пытались отдалиться. Они отдалились, слишком болезненно, чтобы теперь сопротивляться. И Джин расслабился. Стал мягким, как теплая, пластичная карамель, тающая в пальцах, которые затем всегда хотелось облизать, чтобы насладиться ее пьянящей и очаровывающей сладостью. Омега впустил альфу, а когда Юнги сделал решающее движение, подался вперед, доверчиво открывшись, лихорадочно смяв его напряженные плечи.       Они оба успели забыть, что этого такое. Безусловная близость. Когда тело, распираемое проталкивающимся в него членом, наполняется. Медленно, постепенно, преодолевая сопротивление мягко растягивающихся мышечных стенок, которые сжимают член, угрожая удовольствием. Юнги обхватил ладонью шею Джина, которой затем скользнул к его затылку, позволяя омеге приподняться и откинуть голову, закатывая глаза от словно набегающих на него волн уверенных, но до сих пор бережных движений. Губы к губам, сердце к сердцу. В этот момент всё пережитое казалось каким-то бредом. Как вообще они могли допустить мысль, что могут прожить друг без друга? Теперь, когда их тела были крепко переплетены, перемешаны так, что их нельзя было разделить. Альфа, вставив член до основания, почти болезненно вжимался в бедра омеги, который обнимал и его руками, ласково царапая взмокшую кожу, и ногами, пытаясь как можно сильнее прижать к себе… Вообще, он мог бы остаться так навсегда. С Юнги. Внутри.       Хотелось так остаться, но стоило альфе сделать очередной вдох, расправив спавшиеся от напряжения легкие наполнившей воздух сладостью, терпение начало стремительно выпариваться из крови вновь накрывшим их с головой возбуждением. Нетерпением, и омега первым припал к раскрывшимся короткими горячими выдохами губам Юнги, сразу скользнув языком в его рот. Дышал часто, отрывисто, и также целовал, начиная чувственно изнывать в любимых руках, требуя… Надо сильнее. Глубже. Вновь растянутое под большой член альфы тело не хотело жалости — жестче, тверже, чтобы каждой клеткой, каждым наэлектризованным предвкушением удовольствия нервным окончанием чувствовать, как альфа хотел этого и что мог омеге отдать.       Джин сбивчиво и рвано стонал прямо в губы Юнги, которые не могли как следует соприкоснуться из-за резких движений, каждым новым столкновением бедер сбивая готовящийся поцелуй. Омега льнул к альфе, цепляясь за него руками, ощущая, как чувствительно его член терся между двух животов, доставляя еще немного удовольствия, которое всё теперь было в Джине, вот-вот готовясь выплеснуться из берегов, затопив и уничтожив всё, что было между ними и стояла на пути их близости.       — Ещё.       Юнги упирался лбом в кровать, двумя руками взяв омегу за ягодицы, натягивая их на свой член, каждый новый толчок делая острее и жестче. Им овладело нетерпением, как он теперь овладевал Джином, полностью контролируя, до болезненного сжимая в руках и даже не думая отпускать. Но помимо того, чтобы выбить из него членом все амбиции, связанные с воспитанием альф, и намного больше этого ему захотелось… Омега всегда хотел быть сверху, и Юнги ловко перевернулся на спину. Потому что всегда им любовался в такие моменты.       Но в этот раз Джин не стал заигрывать, дразня своего альфу ласковыми и остающимися карамельной сладостью на языке подначиваниями. Он выпрямился, упираясь ладонями Юнги в грудь, расправив широкие плечи. Успел высохнуть, сделав свой обычно упругий рельеф слишком жестко выдающимся из-за проглядывающих очертаний костей. Омега, его цветок, успел высохнуть, потеряв сочность и свежесть своих роскошных лепестков. Ключицы слишком остро выделялись, как и ребра, которые альфа, чтобы удостовериться, что был виноват, мягко пересчитал, пальцами скользя по тонкой коже, чувствительно задевая темные жемчужины твердых сосков. Они исправят это. И Юнги схватился за бедра Джина, сжав на них свои ладони, пока Джин начал двигаться в горизонтальной плоскости, скользя по его ногам. Не торопился, никуда не спешил, явно теперь пытаясь измерить выдержку альфы, который не мог отвести от него завороженный взгляд.       Сильный омега. В полуприкрытых блестящих глазах горела как будто стыдливая похоть, пытающаяся прикрываться смущением, пока пухлые сочные губы с каждым новым выдохом больше открывались, дразня воображение пробегающим по ним языком. Джин всё видел. Джин знал, какая в его руках была власть, которую он всю теперь стремился отдать, запрокинув голову. Длинная шея, кадык и багровая метка с отметинами зубов. Он был воплощением самых развратных фантазий и при этом эстетических, художественно-возвышенных ожиданий. Красота, которая была очевидна, как вдыхаемый воздух. Притягательность, которая брала тебя в сахарно-карамельный плен, из которого не было выхода и не было желания выбираться.       Джин стал двигаться быстрее, нагнувшись к Юнги, языком проведя по его шее, затем по подбородку, задержавшись на раскрывшихся губах, между которыми появился чужой язык. Дразняще игриво, и омега улыбался, а затем упал на грудь Юнги, в последний момент успев подставить руки. Альфа сжал его ягодицы и, надежнее для опоры расположив стопы, приподнял, затем с силой опустив на свои бедра и член. Джин сдавленно вскрикнул от неожиданности, затем сразу заменив нечаянно громко вырвавшийся звук стонами. Он не брал — он отдавался, снова и снова, выгибаясь навстречу и судорожно подавая свои бедра, преподнося себя так, чтобы альфа просто не смог остановиться.       Вплоть до того момента, когда обессиленный Джин, который до этого, упираясь ладонями в кровать по бокам от головы Юнги, судорожно свел лопатки, ощущая, как болезненно сводило тело от подобравшегося к нему вплотную, к горлу ножом приставленного удовольствия. Он дрожал, перейдя с глухих стонов на сдавленные хрипы, уронив голову, содрогаясь в такт хлестким толчкам, с силой сталкиваясь с бедрами Юнги, который держал его на весу, вбивая в него свой член. Альфа потерял счет времени и приложенным силам, всем, теперь уходящим на приближение оргазма, который в этом случае, особенно когда Джин запрокинул голову, всхлипнув, а затем жадно припал к его губам, жестоко терзая их своей сладкой мягкостью… Экстаз. Безудержное удовольствие души и тела. От безусловной близости.       Омега чувствовал, как находящийся в нем член короткими толчками выплескивал сперму, достигнув разрядки, но при этом Юнги продолжал двигаться, зная, что не он один нуждался в удовольствии. Джин был на грани, и стоило только альфе обхватить его член пальцами, сжав их вокруг потемневшей напряженной головки и чуть оттянув крайнюю плоть, омега начал изливаться ему на живот, затем просто повалившись на грудь…своего альфы.       Вместе со спермой, тело покинули силы, которых хватило только на то, чтобы слезть с Юнги и опрокинуться рядом, на спину, не чувствуя ничего, кроме усталости. Почти смертельной, но до краев наполненной чувством глубоко удовлетворения. Стало легко. Всё в один момент стало простым и понятным, и Джин с улыбкой, на ощупь прильнул к Юнги, который пытался накрыть их одеялом. Сил не осталось — только желание уснуть в обнимку. Уснуть. Впервые за эти десять дней легко и безмятежно, вслушиваясь не в тяжелые, как могильной плитой укрывающие тоской мысли, а в чужое, мерно колотящееся близко-близко сердце. Чужое? Родное. Самое родное. С которым так приятно было разделить это установившееся после бури затишье.

* * *

      — Да ёб твою мать…       Юнги, матерно прохрипев свое недовольство, потянулся, услышав мерзкий звук разрывающегося где-то поблизости телефона. Тело было ватным, голова была ватной, как будто до этого он несовместимо с жизнью перепил. Телефон продолжал разрываться, пока альфа, которому постепенно возвращались память и сознание, медленно повернул голову. Джин спал, повернувшись к нему лицом и подложив под щеку две ладони, смяв ее вместе с губами. Юнги всё понял, всё вспомнил, и его тут же ветром сдуло куда-то в сторону отвратительно громкого звонка. Он нашел телефон не сразу, а как нашел — тут же выскользнул из спальни, прикрыв за собой дверь. Думать о том, что он теперь был голым, времени не было. Только заботится о сне его омеги, который захотелось сохранить.       — Алло. Ты время видел?       Это был голос отца, недовольный, и альфа почувствовал неладное, правда… Потом его отец сладко зевнул, что явно свидетельствовало о том, что драться он с ним не намерен.       — Сколько там?       — Я планировал застать тебя в твоем кабинете два часа назад, начав свой рабочий день, но у тебя явно другие планы.       — Сколько?! — Юнги окончательно смог выгнать из своей головы сон, заметавшись по гостиной. — Блять, прости! Я…       — Выспался? — В голосе послышался укор, но нежный. — Я не стал тебя будить — позавидовал твоим черным кругам под глазами. Надеялся, что они рассосутся, если ты похрапишь лишний часок-другой.       Юнги прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями.       — Спасибо, пап. Я буду через полчаса.       — Через час двадцать три минуты — дуй на фабрику. Будем щупать новые образцы, и заодно посмотрим, как там скручивают нашу карельскую березку.       — Хорошо, пап. Извини еще раз.       — Джинни привет.       И сказав это с нежной ухмылкой, старший альфа прервал звонок, пока Юнги, отложив телефон, направился в ванную, чтобы принять душ и окончательно смыть с себя сон. Проспал. А если учесть, что сны ему не снились и за ночь ему не пришлось ни разу проснуться, он спал очень крепко. Очень крепко впервые за десять дней. Потому что рядом с Джином, который, кажется, за это время успел пострадать от недосыпа сильнее, если его не смог разбудить даже телефонный звонок... Джин. Им до сих пор нужно что-то решить. Поговорить. Поговорить так, чтобы убедить друг друга в том, что у них нет выбора кроме счастливого совместного будущего. И Юнги сразу поймал себя на мысли, что несмотря на совершенную уступку, он чувствовал облегчение и счастье.       И счастье стало очевиднее, когда прокравшись в спальню, на пол пути к гардеробной, альфа задержался у кровати, заметив, что Джин теперь натянул одеяло на голову, и на поверхности можно было видеть только сжимающие мягкий край пальчики. Пальчики. Юнги ухмыльнулся. Во всём виновата была карамель, которая… Вновь окутала сладкой пьяняшей дымкой его спальню. Но они поговорят об этом потом, а пока альфе нужно было быстро одеться, что-то съесть и отправиться на фабрику. Что-то… Юнги ощущал голод, и, вполне возможно, виной тому была ночь, которую они с Джином провели накануне. Наводнение. Безумие. Совершенная катастрофа. В их случае тоска и разлука не задули любовь, а раздули ее до масштаба лесного пожара, в котором они оба, всё-таки, успели прогореть.       Покидая квартиру, Юнги уже начал думать о том, что они скажут друг другу вечером. Что он скажет Джину и что будет ожидать от него услышать. И он зачем-то набрал Чимину, чтобы узнать, какое у его омеги было запланировано расписание.       — Доброе утро. Чем могу быть полезен? — Персиковый омега звучал бодро и очень игриво, успев догадаться о том, что если ему теперь звонил Юнги… Успело произойти что-то хорошее, потому что в другом случае, он бы звонил своему лучшему другу, матерясь и проклиная всё на свете.       — Привет, Чим. Скажи, а какие у Джина на сегодня планы?       В трубке раздавалось только сопение, затем молчание, которое после прервалось осторожным вопросом.       — А тебе зачем?       — Я ушел, не успев дождаться, когда он проснется. Мне нужно спланировать день, так чтобы…       — Вы… Вы помирились? — И без того высокий голос теперь радостно, но при этом осторожно звенел. — Вы поговорили, как полагается взрослым людям, и помирились?!       — Ну… — Юнги поставил разговор на громкую связь, начав выруливать с парковки. — Мы не поговорили, но теперь сможем поговорить спокойно и без эмоций. Я со своей стороны это гарантирую.       — Понятно. — В голосе омеги послышалось легкое разочарование, а затем — шелест бумаги. — У Джина сегодня насыщенный день и вечер. Сначала, в 15.00, участие в теле-шоу вместе с его партнершей по сериалу, потом совместное интервью, потом индивидуально, и всё для одного глянца, а после 19.00 — званный ужин по поводу окончания съемок и уже уверенного успеха сериала. Да… — Чимин взял паузу. — Этот ужин организует студия, так что там всё серьезно. И явка обязательно, как в школе. Серьёзные тети, дяди и всё такое. Он освободится часов в десять вечера, не раньше.       — Ясно. — Юнги не успел расстроиться, только задуматься. — Спасибо, Чим.       — Да всегда пожалуйста, Юнги.       — Как там Джун?       — Да что с ним будет… — Чимин явно в этот момент закатил глаза, судя по интонации, а затем… — Я не знаю, что с ним будет, так что тебе лучше спросить у него. И вообще, откуда такие вопросы?       — Да так. — Юнги улыбнулся. — Просто к слову пришлось. Уверен, что ты не имел никакого отношения к тому, как Намджун меня подставил. Прямо… наебал, отдав ключи и уверив, что Джин из моей квартиры полностью выветрился.       Молчание.       — Поцелую его за это. А пока хорошего рабочего дня, господин Пак.       — И тебе, господин... Мин.       В голосе послышалось волнение, пока Юнги подумал о том, что в принципе, счет сравнялся. Они с Джином однажды заставили их остаться наедине, до этого убедившись в том, что между ними что-то было (что-то, что требовало взаимного объяснения), а Намджун с Чимином, явно успев наладить отношения, теперь сделали так, что наедине остались они с Джином. Один — один, и альфа не собирался злиться. И он не успел выйти из машины, припарковавшись на специально отведенной для руководства фабрики парковке, услышав звук пришедшего       уведомления.       Почему ты меня не разбудил? Ушел молча       Юнги улыбнулся, быстро набрав ответ.

      Ты слишком сладко спал.

      Впервые за десять дней. Сам подумал, что умер, но потом проснулся. Так хорошо…       Ответ Юнги получил почти сразу, а потом фотографию, которая заставила его жестом остановить уже готовящегося к формальному приветствию начальника охраны. Джин в подушках, одеяле, острые ключицы, бледная кожа и метка, которая продолжала багроветь, приобретя лиловый оттенок.       Это ты сделал?

      И сделаю еще.

      Юнги набрал ответ, затем уже попав в руки одного из менеджеров, который непосредственно занимался свежеприобретенной древесиной.       — Господин Мин, ваш отец просил передать, что ему пришлось срочно уехать — позвонил один из поставщиков, склад в тридцати километрах отсюда, который пообещал импортные бакаут и палисандр. — Альфа чеканил слова, в такт которым Юнги только кивал. — Он, кстати, оставил всю ответственность на вас.       — Странно, если бы я приехал сюда просто выпить кофе. — Юнги ухмыльнулся, а затем улыбнулся, жестом указав в сторону длинного коридора, который должен был их привести на производство. — Я…       Альфа не успел закончить, потянувшись за телефоном во внутренний карман пиджака.       Хочу, хочу, хочу. Я пока дома, так что тебе нужно поторопиться.       Юнги что-то быстро сказал своему сопровождающему, который остановился, сцепив перед собой, покорно ожидая, когда шеф освободиться.

      Какие планы на вечер?

      — Господин Мин, для начала нужно одеться.       Увидев, что его начальник отвлекся, менеджер сразу привлек его внимание, и Юнги только кивнул, направившись вслед за альфой к одному из шкафов, чтобы надеть стандартные халат и шапочку. Стандартные меры предосторожности, и главным образом, они защищали тех, кому приходилось находиться в цехе. В нестандартной комплектации был еще респиратор, но он нужен только вблизи пилорам и покрасочном цехе.       Никаких без твоего участия, но сначала работа, до семи.

      А потом?

      Юнги вновь отвлекся, пока в его мыслях красной лампочкой горела информация из достоверного источника, что актер будет занят минимум до десяти.       А потом домой. Если ты не против, что я так и не вывез вещи.       Альфу окатило не ледяной, но взбодрившей его от сексуального и романтического угара водой. Неужели, Джин снова врал? Оставался большой шанс, что он просто успел забыть об этом, потому что голова была забита не тем, а это значит, что как только он узнает о том, что у него есть еще планы, он обязательно Юнги об этом уведомит. В идеальном мире, как и в кино, после такого примирения раскаявшийся виновник всё осознает и сразу начинает исправлять. У альфы были претензии только по поводу вранья и… Джин обязательно напишет ему потом, когда встретится со своим агентом.

      Укушу тебя за это.

      Двусмысленно и многообещающе, и Юнги улыбнулся сам себе.       Придется надеть водолазку, чтобы другие мне не завидовали.       Спрятать. Обычно, метки, которые были поставлены добровольно и при взгляде на них вызывали только положительные эмоции, не прятали, а некоторые, особенно вдохновленные высокими чувствами, ими даже гордились. В любом случае, в них не было ничего противоестественного, и вряд ли кто-то станет заострять на твоей метке внимание, просто с одного взгляда поняв, что ты занят. И всё. Получается, что пряча метку, ты пытаешься скрыть, что ты занят… Зачем Джину это, если он уже не снимается и не должен светиться в кадре, что всегда была его главной отговоркой от…       — Господин Мин!       Юнги дернулся, повернувшись к своему сопровождающему, который смотрел на него с недоумением.       — Хотите посмотреть?       — Да, разумеется.       Юнги виновато улыбнулся, затем уверенно проследовав за мужчиной. Кажется, ничего не закончилось, а, может, и вовсе только начиналось.

* * *

      Да. Джин так и не уточнил свое расписание, в то время как Юнги уведомил его о том, что задержится в своей мастерской. Ему на самом деле нужно было заканчивать работу над самолично разработанными и исполненными дверцами и фасадами для стильного и современного секретера, который должен был украсить чей-то кабинет, наверняка, дорогой и роскошный, как и стоимость подобной работы. Юнги с охотой брался за индивидуальные заказы не потому, что он был жаден до денег — он любил дерево и любил то, как дерево вело себя в его руках. Даже дерево вело себя хорошо, пока один омега, наделенный интеллектом… Неужели, он просто добился того, чтобы альфа подпустил его к себе, в очередной раз поддавших на сексуальные провокации запаха? Неужели, всё то, что они испытали до этого, было простой игрой контуженного гормонами воображения?       Юнги понимал, что оставался шанс на то, что Джин, получив прощение, в котором нельзя было сомневаться из-за вновь появившейся между ними близости, некоторое время побудет образцовым омегой, а затем… Но альфа на самом деле не мог предположить, что Джин сразу продолжит вести себя так, как ни в чем ни бывало. Это была какая-то неслыханная наглость. Омега был непростым, и Юнги до сих пор помнил, как убедительно агрессивно он пах, как альфа, но такое поведение… Однако, быть жертвой совсем не хотелось и не моглось, поэтому Юнги решил подготовить аргументы. Кричать, ругаться и обижаться бесполезно и явно не принесет никакой пользы, только раззадорив явно азартного Джина. Аргументы и, разумеется, ультиматумы. Юнги терпеть не мог ультиматумы, но… Сложно было поверить в то, что омега оказался настолько циничным. Хотя, называть это циничностью — слишком круто. Это было что-то другое.       Альфа запланировал вернуться домой после десяти и спросить у омеги, когда именно он вернулся. Если в этом случае Джин не станет обманывать, рассказав о официальном ужине и всём остальном прочем — шанс был. Если же сделает невинное лицо, сказав, что ждал его несколько часов, валяясь на диване… До сих пор был шанс, что ужин отменили или… Он опять пытался одновременно оправдывать и осуждать. Юнги поплатится. Он поплатится за это — сомнений не было.       Как и причин вновь не потянутся за сигаретами. Он не успел поработать ничем особенно огнеопасным, поэтому позволил себе отойти к окну, широко его открыв и впустив весенний воздух, который затем испачкал табачным дымом. Это было не по технике безопасности, но у него была особая пепельница, которая не давала пеплу разлетаться, особенно если он еще сохранил на себе горящие искры подпаленного табачного листа.       Семь часов вечера. Он успел распилить дерево на нужные детали, отвлекаясь тем, что постоянно сверялся с чертежом. Телефон молчал, а если бы Джин был дома, он бы обязательно ему что-то написал. Это было очевидно. Он всегда так делал. Казалось бы, в их истории наступил долгожданный хэппи энд, но… Кажется, Юнги был слишком наивен и самонадеян, полагая, что Джин вынес из случившегося урок и сделал работу над ошибками. Джин просто в очередной раз доказал ему, что только у него в этих отношениях есть сила и власть, а альфе остается лишь тихо мириться со своей участью и получать удовольствие от близости такого замечательного омеги. Неужели он был таким циничным и жестоким?.. Хотя, в чем жестокость, если он вознаграждал тебя за покорность и безусловное послушание. Близостью. Во всех смыслах.       Надеялся ли Юнги, что однажды станет главой семейства, даже если она будет состоять из двух человек? Да. Думал ли он о том, что изначально лучше было бы стать шеей, которая, как Джин, вертела его из стороны в сторону, не давая свыкнуться с действительностью, слишком быстро меняя направления мыслей и эмоций. В крови постепенно начала разогреваться злость. На себя? Ведь это он… Раздался стук, и Юнги, закрыв пепельницу и прикрыв окно, направился к двери, на ходу поправляя фартук и кепку, которую он успел снять и вновь надеть, получше забрав под нее непослушные волосы. Длинные. Как Джину нравилось. Может…       — Господин Мин, вам еще что-нибудь нужно?       Перед Юнги стоял один из его администраторов, который обычно сопровождал потенциальных покупателей в выставочном зале. Альфа посмотрел на часы, дернув рукой и вызволил браслет из-под длинного рукава.       — Нет. Через полчаса можешь закрывать и уходить. — Юнги улыбнулся, затем повернувшись. — Завтра, прямо с утра, закажи уборку — я появлюсь здесь только после обеда, с заказчиком, поэтому проследи, чтобы здесь царили чистота, порядок и уют.       — Для этого придется вынести эти адские машины…       Администратор с недоверием посмотрел на большой лобзиковый станок, который своими звуками навевал воображению сюжеты триллеров и фильмов ужасов.       — Иди уже.       Юнги усмехнулся, покачав головой, затем закрыв за своим подчиненным дверь. Главное, чтобы теперь не дрогнула рука, когда он стамеской начнет украшать уникальную фактуру дерева, оставляя на ней авторский… Что ему делать с Джином? Почему он продолжает обманывать даже при том, что они оба успели настрадаться за время этого разрыва? Неужели это банальное стремление всегда быть сверху? Или… Слишком много вопросов, на которые Юнги срочно понадобились ответы. И в этот раз он добьется их любой ценой.