О чем думают космические пауки?

Мы не примем великую тишину! Но у нас может не быть выбора. Сосуд, который дарует нам свой голос, слаб. Она слабеет, ее песня близится к концу. Мы дышим на угли, но этого мало. Ей не под силу остановить ожидающую нас тишину. Ее последние мгновения не будут окрашены теплым красным золотом, славой, о которой она пела в своих мыслях. Она угаснет вместе с нами. Наша жизнь — мое короткое существование, наша память — тоже подходит к концу. Наши уже рожденные дети никогда не слышали песни. Их разум был сокрыт в тишине. Они первые ее познали, они первые ей покорились. Мы не смогли защитить этих детей, наш улей. Мы подвели их. Их ожидает только тишина. Мы скорбим об их судьбе. Их разум пошатнула тишина, превратила их в неразумных животных. Мы несем в себе розовые ноты жалости к ним. Мы подвели наших нерожденных детей. Строителей, которые смогли бы построить новые прекрасные города, как на поющем мире. Воинов, которые оберегали бы улей. Наших дочерей, которые принесли бы процветание нашему народу. Петь о дочерях… больно. Оранжево и жгуче. Мы бы хотели услышать наших дочерей. Мы бы хотели петь им о гармонии и сострадании. Мы бы хотели передать им память наших матерей. Они бы слышали наши песни, еще в яйце, как слышали их мы сами. Они пели бы старые и новые песни уже своим детям. Они бы рыли туннели, прятались под землей, пели в звездном ветре и на вершинах гор. Они бы возродили наш народ. Мы бы стали памятью, сиреневой, и темно-серой, и серебряной, и бирюзовой. Мы бы стали частью песни и присоединились бы к матерям. Сосуд, дарующий нам голос, утихает. Она первой уйдет в тишину, как мать в маслянистых тенях, сумевшая в последний миг найти свою сиреневую ноту. Поступок двуногого — зеленый и темно-серый, почти черный, и обжигающий, как кислота, которой он заливает нашу тюрьму. Он хочет защитить свои ульи и поет, что для этого должен позволить нам снова угаснуть. Мы подвели вас, матери прошлого. Мы станем концом песни. Мы не можем дать будущее нашему народу.