Собака бывает кусачей

– Антон, мать твою - суку, если ты сейчас же не прекратишь бесоёбить и не сожрёшь эту чёртову пилюлю, я её растворю и поставлю тебе клизму! Так можно, я в инструкции прочитал! Враньё, ни о чём подобном там не говорится, но Арсений - вымотанный генеральной уборкой, весь потный, растрёпанный и от собственного несовершенства раздражённый - готов идти на самые грязные из возможных инсинуаций. Из-за углового дивана, где, с невероятной прытью удирая от Арсения, ныкается Антон, показывается морда, всем своим видом транслируя оскорблённую невинность: то ли его так задевают слова про суку-мать, то ли перспектива клизмы не особо радует, но он звонко недовольно взвизгивает и послушно из своего убежища выбирается, понуро свесив ушки и волоча хвост чуть ли не по полу. Арсений мгновенно смягчается, ободряюще псу улыбаясь и протягивая витамины для шерсти - которые, между прочим, котируются как лакомство и даже пахнут сносно! - на раскрытой ладони. Антон нехотя таблетки собирает, будто в отместку обильно поливая ладонь Арсения слюной, и тут же хромовато бежит на кухню к своей поилке. Арсений провожает его взглядом победителя - гордым, снисходительным, но полным такой щемящей нежности, что вся злость мигом улетучивается. С того момента, как он забрал к себе Антона, проходит чуть больше двух недель, но изменения настолько колоссальные, что Арсений, максимально далёкий от врачевания и тем более лекарства животных, культурно даётся диву или попросту некультурно охуевает. Пролежав в кризисном состоянии трое выматывающих Арсения морально и физически суток, Антон резко приходит в себя и после очередного похода Арсения в туалет встречает его, поднявшись на дрожащие, слабые лапы. Тот от испуга орёт дурниной, бросается к нему, с перепугу хватается за израненные бока, - Антон жалобно скулит, падает снова на лежанку, но прежде, чем Арсений успевает по второму кругу обосраться, вдруг как будто бы улыбается перекошенной челюстью и довольно вываливает бесконечной длины язык, щедро облизывая замершему Арсению ближайшее предплечье. Следующий час Арсений уродливо громко рыдает, максимально аккуратно повиснув у пса на шее и чувствуя под ладонями быстрый пульс. С тех пор Антон идёт на поправку ударными темпами: да, возможно, человек, не посвящённый в его историю, без слёз на него взглянуть не сможет, да и Арсений не может, если честно, но у него это слёзы радости. Антон заново учится ходить, поначалу заплетаясь в четырёх лапах, но те крепнут буквально за пару дней и держат его не совсем уверенно, но по крайней мере без дрожи. Челюсть становится на место сама, без помощи физиотерапевта - Арсений обнаруживает это на девятые сутки и впадает в ступор, но в ещё больший ступор его вводит настолько идеально сросшееся ушко, что даже шрама за хирургическими стежками не видно. И если уже на несколько миллиметров отросший подшёрсток и прекрасный (для пса) запах изо рта Арсений готов списать на дорогущие витамины и тщательную гигиену его же руками, то к концу второй недели затянувшиеся розовой гладкой кожей казавшиеся сквозными ожоги здорово ставят в тупик. И хочется, конечно, верить, что всё это благодаря дотошной и своевременной обработке ран согласно предписаниям ветеринаров, но даже далёкий от вопросов регенерации Арсений понимает - будь всё так просто, врач не стал бы предлагать Антона усыпить, верно? Он хочет спросить об этом самого Дмитрия Темуровича или, на худой конец, Екатерину, но элементарно пасует и сбрасывает вызов после первого же гудка. В конце концов, дарёному коню в зубы не смотрят - жаловаться на быстрое выздоровление кажется кощунством. Вот если бы Антон так и валялся без признаков жизни, Арсений бы горы свернул, а так… Он тяжело, но удовлетворённо вздыхает и довольно шлёпает босыми ногами по идеально чистому полу. Антон, как и ожидалось, памятником великой грусти сидит возле своей поилки-фонтанчика, повесив уши и смотря на Арсения с печальной тоской. – Ну Антош, ну надо, – улыбается Арсений, падая на плитку прямо рядом с ним: фобия к собакам всё ещё жива в душе, но к Антону он быстро перестаёт относиться как к псу - он скорее невольный сожитель или сосед. Так бывает - отношение меняется, когда ты вынужден трижды в день менять подгузники, подмывать и обрабатывать присыпкой чью-то задницу под тонкий, похожий на смущённый скулёж. Да и для простого пса Антон слишком уж смышлёный и спокойный: с самого первого осознанного дня вне наркоза он ведёт себя максимально послушно - глотает таблетки сам, не требуя от Арсения насильно пихать их ему в горло, мужественно терпит все перевязки, ни разу не рычит, максимум - во время самых болезненных манипуляций - оголяет зубы или взвизгивает особенно звонко, на что мгновенно получает порцию отборного успокаивающего бреда от Арсения. До того момента, как Арсению приходит время возвращаться на работу, Антон уже во всю гарцует по квартире маленьким телёнком, и они несколько раз даже выходят на прогулку: Арсений опускается на колени перед Антоном, демонстрируя его взгляду намордник. – Прости, малыш, но ты же понимаешь, – он виновато поджимает губы. Антон понимает, конечно, понимает: гавкает возбуждённо, скачет вокруг Арсения и слюняво лижет лицо - совсем и не против клетки на лице, лишь бы не клетка из стен. На улице Антон ведёт себя тоже предельно прилично: послушно семенит совсем рядом, сам обходит Арсения и опускает морду, когда навстречу им идут мамочки с детьми - кого-то даже намордник на крупной собаке не удерживает от негатива. Кошек не гоняет, лишь тянет Арсения за поводок к другим псам, счастливо барабаня его по бёдрам крепким хвостом - наверняка считает свои собачьи дни до того момента, когда сможет бегать с ними по парку во всю прыть, - но и эту инициативу понятливо бросает, стоит ему пару раз увидеть животный ужас на лице побледневшего Арсения. Антон кладёт морду ему на колени, вырывая из приятных воспоминаний. До смешного подвижные брови ломаются, и кажущиеся обычному обывателю вечно печальными глаза с чётким умом вглядываются Арсению в лицо. – Эй, знаешь, что? Давненько мы ребятам не слали фоток, – Арсений любовно касается мокрого носа кончиками пальцев, скользит по крепкой скуле к уху, треплет холку, от чего Антона чуть ли не размазывает по полу счастливым киселём, а затем ловит крепкую шею в шуточный захват локтя, доставая смартфон из кармана домашних штанов. Антон визжит довольно - думает, наверное, что с ним играют (что не сильно-то и далеко от истины) и со счастливой мордой лица тычется носом Арсению в подмышку, часто щекотливо дыша и возбуждённо подпрыгивая рядом. Тот хохочет, чуть не падая под напором пса, отмахивается от щекотного фырчания и обещает, что «щас-щас, пара фоток и пойду купаться, да знаю я, что воняет, ну Антон, ну замри ты на секунду». Антон замирает сразу же, как видит наведённую камеру; счастливо вываливает язык, жмётся к лицу Арсения собственной мордой и - по скромному мнению всех, кто имеет счастье эти фотографии лицезреть - получается на селфи даже лучше самого Арсения. Эдик-полупедик яка наша галя балувана ЯМа Сам ты болван Эдик-полупедик бля сер рот ставлю я тебя однажды блокну Екатерина Варнава|PR, SMM Мальчики, не ссоримся. Помним, для чего мы здесь: любоваться нашим прекрасным графом и его новым лучшим другом. ЯМа Лучше бы на старых время находил :( Арсений сквозь улыбку закусывает губу и, не переставая наглаживать разомлевшего Антона, набирает:

Вы Прости, Серёг, ну правда совсем не до посиделок было.

Вы А сейчас я только на работу вышел, Белый с меня шкуру спустит, если я забухаю посреди недели. Давай на выхах, может?

Эдик-полупедик та он тебя скорее в шкуры спустит Арсений красноречиво цокает, закатывая глаза и, видимо, дёргает Антона за ухо; тот неожиданно громко то ли всхрапывает, то ли причмокивает, и Арсений вдруг преисполняется духом ответственности.

Вы Нет, давай так: на этих выходных я всё же свожу Антона на чек-ап в клинику, а на следующих я весь твой.

Екатерина Варнава|PR, SMM Наш.

Вы Ваш

ЯМа Бля, не, только не Ваш, пошёл он в жопу, хипстер несчастный Эдик-полупедик не ну тут вынужден согласиться

Вы Ну значит договор?

ЯМа Помощь с Антоном нужна? Арсений умильно смотрит на чат своих лучших друзей и чувствует, как признательность топит сердце: они все к новости о появлении в его жизни Антона отнеслись со здоровой долей невдупления (и опаски), но к этому моменту успели с мыслью свыкнуться и принять как очередной виток безумия Арсения Попова.

Вы Не, Серёж, я сам. Спасибо :*

Вскоре чат, как ему и подобает, меняет тему - разговор течёт рекой, не требуя обязательного в нём присутствия самого Арсения, и тот полностью переключает внимание на Антона. – Ну что, пора бы и наведаться к нашему спасителю, м-м? Как думаешь? – он говорит тихо, скорее для себя, чем для разомлевшего пса, и, разумеется, не ждёт ответа. Антон медленно поднимается с его колен, звонко причмокивает губами и вопросительно клонит морду на бок. – Врач, что тебя оперировал, и его прелестная жена, – Арсений поясняет так, будто Антон его и впрямь понимает. – Эх, волшебная женщина, просто чудесная. Не был бы геем - сам влюбился бы. Антон моргает медленно, урчит удивлённо, встревоженно перебирает лапами и укладывается на пол голым пузом. Смотрит выжидательно, мотая хвостом на манер электровеника. – Да ты не бойся, больно тебе делать не будут… Наверное, – Арсений хмурится; Антон тихо скулит, укладываясь мордой на массивные лапы. – Я не позволю. Ты теперь под моей защитой, – железно отрезав, он ещё раз треплет Антону холку и с кряхтением встаёт с тёплого пола: несмотря на ранний сентябрь, осень уже морозит кости, а Арсений платит бешеные деньги за обслуживание газового котла не для того, чтобы не пользоваться его фишками, когда его мерзлячей душе угодно. Антон поднимается вместе с ним; стоя на своих четырёх, он достаёт Арсению заметно выше колена, и тот с удивлением вспоминает, как тащил Антона на своих двоих - сейчас такая инициатива может быть наказуемой со стороны всего его вестибулярного аппарата во главе с поясницей. – Слушай, ты как будто подрос, а? – Арсений довольно улыбается, а затем и вовсе смеётся, когда Антон громко тявкает и утыкается горячим носом в пятно от пота прямо на животе. – Ой, ладно, всё, иду в душ, иду. А потом погуляем, да? Хочешь гулять? – восторженный ответный лай он слышит уже из-за закрытой двери. Антон же, услышав шум воды, стремглав несётся в спальню Арсения, где устраивается напротив зеркала и напряжённо всматривается в своё отражение. Там его Арсений и находит; садится на корточки рядом с ним, обнимает за шею и, игнорируя всё - неровную шерсть, яркие пятна шрамов и кое-где - зелёнки, некрасивые почему-то синие хирургические нити - шепчет: – Ты у меня красавчик, Тош. А главное, ты у меня боец, – а затем отходит к шкафу, весело щебеча о каком-то случае на работе в пятницу и бесстыдно сбросив где-то на полпути повязанное на поясе полотенце. Антон делает ещё несколько попыток разглядеть что-то в зеркале, но вскоре сдаётся и, снова счастливо вывалив язык, во все глаза смотрит за хаотичными передвижениями своего нового хозяина. Он смотрит на Арсения одинаково восторженно, кажется, всегда: с утра, когда будит своим немалым весом ещё до будильника; когда встречает после долгой (в плену офиса) и короткой (с тихим скулежом прося взять его в туалет с собой) разлуки; на прогулке, когда из-за то и дело охватывающей Арсения паники они могут лишь сидеть на скамейке у входа в специальную парковую зону для выгула собак; он даже по сторонам не смотрит - только на Арсения - всю дорогу до ветеринарной клиники в субботу, хотя именно ради щенячьего восторга мужчина снова решается на поездку за рулём. Клиника встречает их идеальной чистотой, до которой Арсению в прошлый его визит не было никакого дела, и улыбчивым персоналом в бледно-зелёных халатах. В этот раз Арсений идёт мимо них гордо задрав подбородок и ведя как всегда послушного и вообще идеального Антона на поводке; пусть все эти люди, что советовали ему усыпить бедолагу, смотрят на ошибку своих советов и впредь дважды думают перед тем, как предлагать нечто подобное. Вся напыщенная гордость Арсения сдувается, как шарик, когда мимо, даже не оторвав взгляда от планшетника в руках, пробегает Дмитрий Темурович, бросив лишь короткое «Заносите». Арсений опускает непонимающий взгляд на уверенно стоящего на лапах Антона. Антон кажется впечатлённым ничуть не меньше. Они входят в смотровую палату, где у стола во всю суетятся сёстры - Арсений узнаёт Екатерину по аккуратной плетёной гульке под полупрозрачным колпаком. На кушетке расстелена одноразовая простыня, весь персонал, как в скафандрах, в хирургических костюмах - нарукавники, передники, перчатки, маски, - на небольшом столике на колёсах разложен всевозможный инструмент, тревожно поблёскивающий под громадной кольцевой лампой. Появляется дикое желание сбежать отсюда как можно скорее. Антон тихо скулит, вжавшись в его бедро, чем, наконец, привлекает к ним внимание персонала. Все замирают, как вкопанные; немая сцена, - четыре пары глаз, если считать окуляры Дмитрия Темуровича, смотрят на Антона нечитаемым взглядом. – Вы хотите сказать, что это - Антон? – неуверенно тянет незнакомая Арсению лично медсестра, медленно опуская руки. – Тот самый, у которого суставы в труху, перебиты почки и практически отказали лёгкие? Арсений чувствует, как спину прошибает мерзкий холодный пот. Антон рядом нервно перебирает лапами по скользкой плитке. – Да это, блядь, не главное, – неожиданно зло рявкает Дмитрий Темурович, рваными движениями стягивая с себя маску. – Кать, ну ты видишь? – он картинно машет ладонью на притихшего Антона. – Дим, полегче, – неуверенно журит его Екатерина, пытаясь успокоить. – Я вижу животное в ненужных хирургических стежках, с шелушением на месте заживших ран и с очень длинными когтями. Арсений Сергеевич записан на осмотр, мы обязаны сделать свою работу, – она говорит медленно, спокойно, и даже невесть от чего взбесившийся Дмитрий Темурович лишь напряжённо впивается пальцами в перчатках в край столешницы и молча тяжело дышит. – Арсений, я думаю, дальше мы справимся без вас. Подождите нас в коридоре, пожалуйста. Ничего не понимающий Арсений покорно передаёт поводок в руки незнакомой сестрички и, под многозначительное фырканье Дмитрия Темуровича, шепчет «Антош, я тут рядом, за дверью». Он устраивается в кресле напротив миловидной женщины, на коленях которой в прозрачной перевозке, больше похожей на корзинку для пикника, сидит огромный рыжий кот. Женщина сюсюкает с ним, несёт какую-то белиберду, в смысл которой Арсений даже не пытается вникнуть, но отвлекается от собственной потерянности как на белый шум. «Интересно, а мы с Антоном со стороны выглядим так же кринжово?..». Впрочем, похуй. Арсений устраивается в кресле поудобнее и принимается считать минуты до конца осмотра, отправляя идиотские эмодзи в чат каждый раз, когда в клинику приходит кто-то с птицей или каким-то пресмыкающимся. Серёга радостно подхватывает эту весёлую игру и оповещает, что сколько в конце наберётся этих эмодзи, столько шотов ждёт Арсения в следующую пятницу. Арсений не возражает. Наконец, лампочка над входом гаснет и в коридор выходит Дмитрий Темурович. Он кивком просит вскочившего навстречу Арсения отойти вместе с ним и устало стягивает с себя маску. – Я хочу извиниться за своё поведение в кабинете, Арсений, – он сразу переходит к делу. – Сами понимаете, мы здесь не последние люди, вовлечённые в историю с Антоном. И я не в праве критиковать методы, которые помогают хозяевам смириться с… потерей, – он хмурится; Арсений хмурится в ответ, бегло кинув взгляд на дверь смотровой палаты: Антон покорно сидит на столе и забавно вертит мордой, вслушиваясь в голос наглаживающей его Екатерины. – Но я очень не люблю, когда из меня пытаются сделать кретина. Вы же меня понимаете? Арсений осоловело моргает, переводит пустой взгляд обратно на Дмитрия Темуровича и растерянно пожимает плечами. – Если честно, то не совсем. Дмитрий Темурович тяжело вздыхает, устало сжав пальцами переносицу под стёклами очков. – Слушайте, я рад, что вы нашли такой способ - усыновить другого покалеченного, но более удачливого пса. Я даже не буду спрашивать, где вы взяли ещё одного с очень похожей картиной ран - чем меньше я знаю, тем меньше смогу сказать на допросе, – он криво усмехается; Арсений продолжает понимать примерное нихера, потому лишь молчит и шокировано хлопает глазами. – Сам факт того, что это, к тому же, ещё и ретривер… – Что значит «ещё и ретривер»? – хрипло перебивает его Арсений; он смотрит на ветеринара сверху вниз, но под его спокойным испепеляющим взглядом чувствует себя букашкой. – Антон ретривер. Я помню, что вы сказали… что написали в выписке. Это же он. Дмитрий Темурович тяжело вздыхает и качает головой. – Антон действительно был ретривер. Абсолютно «чистый» и, если бы не повреждения, наверняка чертовски красивый золотистый ретривер, но… – Да что значит «был»! – Арсений замечает, что перешёл на крик, только когда пробегающий мимо санитар в шоке от него отшатывается. – Вот он, Антон, сидит у вас в палате! Екатерина как раз цепляет поводок к его покорно подставленной шее. – Это не Антон, – упрямо повторяет Дмитрий Темурович. – Можете хоть сколько себя в этом убеждать, но это не Антон. Хотя бы потому, что, да, в палате сейчас действительно ретривер. Да только не золотистый, а лабрадор, – он протягивает Арсению протокол осмотра, где синим по белому аккуратным почерком Екатерины безошибочно читается «лабрадор-ретривер». – Несомненно, породы очень похожие, редкий любитель их отличит, но я всё же профессионал, Арсений. Однако, смею отметить, что лабрадор - отличный выбор собаки-компаньона. Я не знаю, каков конец был у… у того Антона, но мне очень жаль. Правда, очень жаль, Арсений. Надеюсь, этот Антон поможет вам поскорее пережить эту боль. Арсений тупо моргает, невидящим взглядом втыкая в бесполезную лично для него бумажку, согласно которой с ним приехал практически полностью здоровый ретривер, но, блядь, каким-то образом не его. Как такое возможно? Он смотрит на напряжённо шагающего рядом с Екатериной Антона. Его Антона, с его послушанием, его умом и светлой короткой шерстью. Нет никакого «того» и «этого» Антона, - есть только один Антон, его, Арсения, Антон. Он поджимает губы, забыв улыбаться даже ни в чём не повинной Екатерине, молча оплачивает счёт и также молча возвращается в машину. Антон на этот раз просится на заднее сидение, куда его безропотно пускают, и созерцанию Арсения предпочитает крепкий сон; он его не винит - в конце концов, у пса стресс - сам с удовольствием прилёг бы на пару часиков, да руль мешает. Арсений на каждом светофоре смотрит на спящего Антона через зеркало заднего вида; вспоминает, как вёз его полуживого через полгорода, вслушиваясь в хриплое дыхание; как молился, будучи атеистом, всем известным богам. – Он просто ошибся, – громко, уверенно говорит Арсений, дожидаясь очередного зелёного сигнала. Антон лениво приоткрывает один глаз, меланхолично на него зыркнув. – Дмитрий. Катя. Они просто ошиблись. На тебе места живого не было, ты сам был не особо живым, если честно, вот они от стресса и не доглядели, – продолжает Арсений, ещё и вдобавок ко всему кивая своему отражению. Антон снова закрывает глаза, силясь поймать спугнутый сон. – Конечно ты мой Антон. Кем бы тебе ещё быть? Уж я бы точно почувствовал другого пса, – Арсений лучезарно улыбается сам себе, наверняка напугав объектив дорожной камеры, под которой как раз проезжает, и, уверенный в своей правоте, уже до самого дома на Антона не смотрит. И не замечает, как задумчиво и тяжело вместо этого на него смотрит Антон.