Театр вампиров

После обращения Карлотта стала... иной. Всегда живая, довольно ленивая и вспыльчивая, она вдруг после перерождения стала жутко дисциплинированной, строгой, спокойной и задумчивой. Если раньше она отвлекалась на любую мелочь, то теперь моментально сосредотачивалась на нескольких вещах сразу. Если прежде её волновал только Тарадор и их отношения, то сейчас она живо заинтересовалась политикой, армией ангелов и их вооружением. И потому безбожно тратила все финансы церкви на серебро, броню и оружие, закупая их в таких количествах, что для всего этого арсенала не хватало солдат. А если денег не оставалась, Карлотта отправлялась в банки и выносила оттуда всё, что могла унести. Поначалу ангелы посмеивались над девчонкой, взявшей бразды правления в свои руки. Поначалу. Потом произошло то, что насторожило Тарадора и дало понять, что с его Лоттой что-то было не так. Ангелы меняются при перерождении, но всегда остаются собой. А перед ним была не Лотта. Лотта не смогла бы заставить ангелов заткнуться одним взглядом. Лотта бы не заставила силой мысли пасть взрослых мужчин на колени и хныкать от боли. Лотта бы не заставила их глаза кровоточить одним желанием. Лотта не поставила бы каблук на грудь самого задиристого ангела. Она не смогла бы взять хлыст и отхлестать его так, что подготовленный воин взвыл от боли. Лотта испугалась бы и своей силы, и последствий своего хамства. А эта новая женщина не боялась ничего. Она была дерзкой, неистовой, вероломной. И сильной. Настолько, что от её мощи содрогалась земля. Тарадор рядом с ней терял дар речи, а она без разрешения каждый день пила его кровь. И наслаждалась, видя, как он терял сознание, как из него уходила жизненная сила. Она могла бы и убить Тарадора, высосав жаркие капли из его сердца, но никогда не делала этого. Проваливаясь в забытье, Тарадор каждый раз задавался одним и тем же вопросом: где же его Лотта? Куда она спряталась? Что с ней? И как её вернуть? На эти вопросы не было ответа, а новая женщина не собиралась рассеивать его тревогу. Она только лукаво улыбалась, щурила взгляд и лишала Тарадора воли, заставляла умолкнуть, исчезнуть. Прежде сам Тарадор велел Лотте замолчать, когда не мог слушать её после тяжёлого дня. Сейчас же эта новая женщина оставалась глуха и к его вопросам, и к его просьбам, и к её мольбам. Он ничего не мог ей противопоставить. И таким беспомощным Тарадор был в только в одном эпизоде своей жизни. Когда был человеком. В то же время, пока Тарадор сходил с ума от тревоги, Лотта заняла его кабинет, полностью взяла на себя руководство храмами Парижа и ближайших городов. В Париже ей понравилось обилие катакомб, кладбищ и сеть канализации — она посчитала эти места прекрасными для засады на вампиров. Доводы, что у ангелов не было столько рекрутов, сколько требовали её амбиции, Лотту не волновали. Потому что она собиралась "воскресить великую армию". И каждый раз, говоря ангелам свои вдохновенные речи, распаляя в них пламя гнева, она упоминала, что "с порождениями тьмы они борются по воле Светлейшего Отца". Тарадор лет сто не слышал упоминаний бога Солнца, прародителя, первого дневного кровопийцы. Лотта не могла узнать о нём из книг, не могла услышать от самих ангелов. Все, кто выжил в Ночь ночей, решили, что Светлейший отвернулся от них и, скорбя по павшим товарищам, решили похоронить и свою веру — похоронить всё то, что заставляло их сражаться с вампирами, терять близких, терять себя в бесконечной войне. Нет. Не Лотта была перед ним. Не Лотта обладала такой железной дисциплиной, непоколебимой мотивацией, пылким фанатизмом. Не Лотта... После её обращения прошло чуть меньше месяца, а она уже превратила некогда спокойный и просторный храм в полигон с казармами, где для рекрутов уже не хватало свободных келий. Довольно быстро она приказала новичкам тяжело и усердно тренироваться под руководством старших ангелов; увеличила число "овец" на людоферме; приказала втереть в стены, пол, потолки, двери и ограду храма серебро. Прежде курсанты за неповиновение или дерзость наказывались поркой. Сейчас — втиркой серебра, которая могла длиться сутками без перерыва. Такие перемены не остались незамеченными. Тарадор знал, что вампиров насторожило поведение ангелов, слухи об этом уже должны были дойти до Призрака Оперы. Но также действиями Лотты заинтересовались Ватикан и Иерихон — города, в которых жили старейшие ангелы, их фактическое руководство. И по мнению Тарадора они давно выжили из ума. Когда они узнали, что ранг Лотты — вечность, церемониться не стали. Они направились в Париж вместе с сотней ангелов разных чинов и разной степени паршивости, лишь бы устроить показательную порку. Никаких рапортов, никаких совещаний. Взяли и отправили целый гарнизон. И для чего? Чтобы уничтожить одну девчонку с задатками лидера? В то время как в Ночь ночей на помощь не прилетела ни одна престарелая сволочь. Тарадор думал об этом как раз когда Лотта сидела за столом в его кабинете и читала подробные доклады о Ночи ночей. Прежде она ничего не понимала в военном деле. Сейчас же с каждой минутой на её лице всё сильнее проступал гнев. — Ло... Она подскочила с кресла, грохнув кулаком по столу. — Кто отдавал приказы?! Тарадор побелел. Потому что вместо нежного сопрано Карлотты слышал глубокое генеральское контральто. Её глаза сияли, словно лучи Солнца, клыки оскалены, сила рвалась наружу волнами плотной энергии. Тарадор сжал кулаки, глубоко вдохнул, вновь обретя над собой контроль. — Высшее руководство. — Вы нападали ночью, — продолжала она. — И, по бухгалтерским книгам, серебра у вас не хватало. Вас отправляли на самоубийство. — Да. Таков приказ. — Дезертиры? — Не было. Лотта закрыла глаза, выпрямившись, убрав руки за спину. Гнев кипел в ней, но она велела себе сдерживаться. — Мы не могли летать, — продолжал Тарадор, — лунный свет обжигал крылья, слепил. Мы могли полагаться только на своё мастерство. Лотта скрестила руки на груди и подошла к окну. Лучи заходящего Солнца сверкали в её чёрных кудрях, золотили кожу, отражались в серебряных пуговицах мундира. Она была окутана тёплым золотым светом, словно драгоценной вуалью. Как прекрасна она была в этот момент. Но почему вместо восхищения Тарадор ощущал лишь щемящую тоску? — Одна царапина, — продолжал Тарадор, — и у нас холодовые ожоги, хлещет кровь, кожа не срастается... — Я знаю, — процедила она. Тарадор тяжело вздохнул. — Откуда, Ло? Она не ответила. Ангел бесшумно подошёл ближе, не сводя взгляда с хрупкой внешне, но крайне опасной женщины. — Скажите, зачем вы даёте мне надежду? — он не дождался ответа, а потому продолжил. — Вы думали, что будет достаточно на пару часов в день притворяться Карлоттой, чтобы я ничего не заподозрил? Снова тишина. — Бросьте притворяться. Я ни с кем вас не спутаю. Я читал о вас в преданиях, собирал легенды, восхищался вами. Вы невероятно опытны в военном деле, вы сильны настолько, насколько красивы, вы сочетаете в себе храбрость, отвагу, заботу о солдатах и жестокость к опасному врагу. Он сделал паузу, чтобы вдохнуть поглубже. — Мой генерал. Гелиос. Он слышал, как не-Лотта хмыкнула. — Раз вы любите своих солдат, тогда почему вы мучаете меня надеждой? — он на мгновение замолчал. — Скажите... Лотта жива? — А почему ТЫ давал ей надежду? Она скосила на него взгляд, повернув голову. С таким презрением она могла бы смотреть на крысу у своих ног. — Хочешь поговорить о Лотте? Давай поговорим, — она села на край стола. — Ты обещал обратить её. Ты обещал ей вечность. Ты обещал ей защиту, надёжность и постоянство, — её голос был холоднее стали. — Ты обратил её? Ты дал ей вечность? Ты защитишь её от вампиров? Ты гарантируешь, что завтра вампиры не разорвут тебя на части? Ты выберешь её одну, отказавшись от шлюх из гарема? У Тарадора пересохло в горле. — Как ты можешь зваться ангелом, если твоё обещание, твоё слово ничего не стоят? От любого другого Тарандор принял бы эти слова с усмешкой. Но когда их говорила Гелиос, в нём проснулось отвратительное, давно забытое и похороненное чувство. Стыд. — Генерал, я... — Я разрешала тебе говорить? Он вновь похолодел. Впервые за столетия Тарадор чувствовал себя не мужчиной, а мальчишкой, которого отчитывал кто-то сильный, строгий и злой. Тот, с кем ему не справиться, тот, кого не разжалобить. — Надежда — такое жестокое чувство, — она улыбнулась, поведя плечом. — Она испепеляет, изматывает, но продолжает жить, особенно когда надеяться не на что. Ты веришь в лучшее, но с каждой секундой всё глубже тонешь в пучинах отчаяния. Тебе хорошо знакомо это чувство, Тарадор. Не вопрос — утверждение. Ангел в ответ только опустил взгляд. — Бедную Ло надежда тоже искалечила, — теперь её голос изменился, она едва не мурлыкала слова утешения. — Настолько, что маленькая девочка пришла ко мне и приняла мою душу. Подойдя, Гелиос провела ладонью по его светлым волосам, по щеке. Прикосновение было ласковым, тёплым, но ангел чувствовал от него только подавленность и скорбь. — Ублюдок, — ворковала она, — ничтожное, гадкое, отвратительное и насквозь гнилое создание. Ты забыл, для чего Светлейший Отец создал ангелов? Ты забыл. Ты забыл, что мы — свет, рассеивающий тьму. Ты забыл, что мы идём в бой, чтобы отвоевать у Смерти Жизнь. Ты забыл, что мы оберегаем слабых. Гелиос в этом теле была ниже его на голову, но Тарадор чувствовал себя маленьким под её давящим взглядом. — Ты не мой ангел, — с этими словами она влепила ему такую сильную пощёчину, что Тарадор едва не рухнул. — Ты подонок. Лицо пылало. Через пару мгновений пощёчина зажила, но воспоминание о ней долго будет прожигать Тарадора насквозь. — Ты хочешь знать, жива ли твоя любовница, — Гелиос самодовольно хмыкнула, — А не хочешь ли ты знать, что она беременна? Тарадор перестал дышать. Он вытаращился на Гелиос, открыл было рот, но не издал ни звука. Потому что генерал самодовольно улыбалась. — Будешь ли ты, сукин сын, спать спокойно, зная, что беременная Лотта в отчаянии от несбывшихся надежд, связалась со мной? — её глаза засветились золотым, словно лучи Солнца, светом. — С началом. Он не мог ответить. — Всё, что сейчас происходит с ней, — твоя вина, — голос Гелиос стал спокойным, холодным, генеральским. — Всё, что сейчас творится с ангелами, — моя вина. И я приложу все усилия, чтобы исправить свои ошибки. Она сощурилась, подойдя ближе, впиваясь в Тарадора ледяным взглядом. — А тебе, гнида, придётся свыкнуться с мыслью, что есть проблемы важнее тебя, Карлотты и вашего ребёнка. И их нужно решать прежде всего. Ему казалось, что земля вот-вот уйдёт из-под ног. — Она давала тебе сотни вторых шансов. И ты всё равно предал все её надежды. Гелиос жестом велела ему уйти из своего кабинета. Его рабочее помещение теперь превратилось в личное пространство генерала. Из которого она демонстративно вышвырнула рыжую прядь волос, старые шёлковые перчатки, а заодно и последние воспоминания о человеческой жизни Тарадора. Он вышел на негнущихся ногах. Ло беременна. Как давно это случилось? Почему она не сказала ему об этом? Тарадор думал, что у неё от него нет секретов. Но он ошибался. Карлотта была полна тайн. Она ничем не выдала того, как ей было тяжело в гареме, она тайно узнала код от его сейфа, она втёрлась в доверие к донорше Призрака Оперы, она знала, как вколоть в тело пылающую кровь. Тарадор её этому не учил. Ей не у кого было этому учиться. Ло... Какая же ты замечательная... Придя к себе в покои, Тарадор сел на кровать и схватился за голову. Он так мечтал о встрече с великим генералом, с Гелиос, надеялся, что она вновь возьмёт бразды правления в свои руки. Что ж, мечты сбылись. Чего же он не радовался? Тарадор глухо вздохнул. Гелиос же не была монстром. В легендах она была пылкой, горделивой, своенравной, но своих солдат любила и за каждого мстила во сто крат. Неужели в её таком большом, таком милосердном сердце не найдётся места для одного подонка? Для его невесты? Для их ребёнка? Мысль о младенце отрезвила Тарадора, обрушившись на него словно ледяным дождём в жаркий день. Он вдруг понял, насколько слеп был всё это время. Понял, что любил ту женщину, которая сейчас не владела собой. Понял, что всё бы отдал за её счастье. Понял, что был глух к ней, слеп и отвратительно равнодушен. А теперь... Он решил поговорить с Гелиос ещё раз. А если она вновь отправит его восвояси — попытаться ещё раз, ещё и ещё. И пусть она наказывает его за упущенные вторые шансы столько, сколько он того заслуживал. Плевать на гордость, плевать на достоинство. Лотта... их малыш... Вот что действительно важно. Он действительно пытался поговорить с Гелиос, остаться с генералом наедине, пытался выслужиться перед ней, но она демонстративно его не замечала. И, что хуже всего, Гелиос после двух тысяч лет забвения вновь стремилась жить. Днём она была суровым генералом, готовящимся к войне. Ночью она искала себе доноров. И сильнее всего ей нравилось укрощать красных демонов — демонов гнева. Гелиос обожала их, соблазняла их, играла с ними, обращая грех против его носителей. А сами красные демоны, неуживчивые и вечно агрессивные, после грубого обращения от Гелиос тянулись к ней, влюблялись, прикипали. И потому в рядах ангелов быстро появлялись рыжие головы. Демонов Тарадор не любил, но от услуг порождений похоти не отказывался. С демонами гнева, зависти и лени предпочитал не связываться. Гелиос же повсюду сопровождали как минимум два красных от рогов и до кончика хвоста демона. Какой в этом был смысл, Тарадор не знал. Он знал, что демоны своими насмешливыми взглядами вызывали у него такой неистовый гнев, что ангел едва мог дышать. Его сила, его древняя мощь ничуть не пугала молодых рогатых тварей. Они знали, что были под ещё более надёжной защитой. Гелиос ни за что бы не дала этих бешеных рыжих псин в обиду. Кроме неё, гневливые не нравились никому: ни старым ангелам, ни молодым курсантам. Ни высшему руководству, прибывшему из Ватикана и Иерихона. Не считая их свиты, это были тринадцать ангелов с десятью крыльями, которым уже давно перевалило за тысячу лет. Их ранг назывался престолы, а их сила обычно была ощутимой, давящей, лишавшей сил воли. Обычно. Рядом с Гелиос правила игры менялись, их приказы не имели никакого веса, а сила престолов вибрировала и рассеивалась, не оказывая никакого эффекта. Парижские ангелы не знали, что им следовало предпринять и чью занять сторону. Зато красные черти веселились. Они упивались гневом старых ангелов, материли их, насмехались над ними и наслаждались безнаказанностью. Обычно они вели себя отстранённо, но после прибытия престолов как с цепи сорвались. Гелиос не останавливала их и не велела извиняться. Тарадор знал, что престолов она ненавидела за их приказы в Ночь ночей, но не знал, что она собиралась против них предпринять. Престолы же ненавидели Гелиос, потому что какая-то малолетка решила пошатнуть сложившиеся устои и пустила тень сомнения на их авторитет. А потому прибыли они всей толпой в Париж, да ещё и в такой дикой спешке, только по одной причине. Они собирались выставить Гелиос не возродившимся генералом ангелов, а обыкновенной сумасшедшей. Они собирались публично обвинить её, как делали тысячи раз до этого. А потом, чтобы сумасшедшая не распространяла инакомыслие и лжеучение, ей вынесут самый суровый приговор из существующих. Гелиос казнят через усекновение головы. Казнят. А вместе с ней Лотту. И их маленького малыша. Тарадора затрясло, стоило ему только подумать об этом. Он смотрел на престолов, которые с деланным интересом наблюдали за тренировками молодых ангелов. Смотрел, ненавидел их и упивался ненавистью. Из-за них он уже потерял всю свою семью в ту ночь. Самую лунную, самую холодную и самую кровавую ночь, какую только видел мир. Потери Поляриса были настолько чудовищны, что он был вынужден отступить. Призрак Оперы был так страшно ранен, что уснул на сотню лет, потеряв в бойне большую часть своих детей-по-крови. А Тарадор... А Тарадор остался на том могильнике, среди тысячи трупов убитых, среди потерянных друзей, рядом с любимой. Там было его место. Он не должен был спастись. Как и не должен был подчиняться самоубийственному приказу. Но что может серафим против престола? Да ничего. Серафим под командованием престола — безвольная убойная скотина, для которой неподчинение карается смертью. Он закрыл глаза, уронив голову. В который раз он не знал, что предпринять. И второй раз в жизни терял надежду.