Театр вампиров

Прежде Филипп де Шаньи не подходил к логову ангелов без особого приглашения. Дело не в том, что пернатые не любили оборотней — скорее наоборот, ангелы любили полузверей и часто заключали с ними союзы. Просто Филиппу не нравились кровопийцы. Быть с бессмертными — значит дать стае надёжную защиту, но при этом сделать оборотней рабами одного хозяина, который никак не хочет умирать. Но сейчас кое-что изменилось. И потому Филипп часто перепрыгивал через ограду, запрыгивал на крышу собора и, прячась среди шпилей и каменных горгулий, наблюдал. Он мог потратить целый день, следя за тренировками ангелов, за их стычками с красными демонами, за поставками оружия и овец на людофермы. Филипп не знал, зачем тратил на это время, но лучше так, чем... Лучше так, чем всё время думать о брате. Филиппу казалось, что плен у короля вампиров истощил его силы. Он даже поначалу не знал, за что его заточили в подвале театра и без конца доводили до крайней степени бешенства, без конца пытали, без конца оставляли без единой целой кости. Мучители не объясняли своих мотивов. Потом Мадлен рассказала, что именно Филипп сделал не так. Рассказала, дав ему воды, еды, обработав раны. Она заботилась о нём сутками, не подпуская других вампиров, пока его регенерация вновь не начинала работать как надо. А причина проста. Король вампиров лишился уз крови, вот и пришёл в ярость. Мадлен... О ней Филипп тоже думал слишком часто. Она ведь действовала против воли своего короля, рисковала ради оборотня — обыкновенной грязной псины. Как бы ужасен ни был плен, и как бы сильно Филипп ни ненавидел вампиров, эту женщину он любил всё сильнее с каждой минутой. Любил её холодные руки, её спокойный взгляд, её тихий голос и аромат духов. Если бы не она, Филипп бы не выжил. Он бы погиб в первый же вечер, когда зеркальный маг по приказу Призрака Оперы вышвырнул его в Румынии. В месте, где с нежитью умели бороться, умели истреблять, а из шкур оборотней шили ковры. Филипп вернулся в Париж. Полуволки, особенно лунной ночью, могли легко преодолевать большие расстояния и двигаться невероятно быстро. Ветер снова трепал его густую шерсть, мышцы приятно ныли от длительного напряжения, в нос били запахи лесов, полей, дорожной пыли — свободы. Вот только счастливым Филипп себя не ощущал. Он думал лишь о стае. Он боялся, что король вампиров лишил его не только двадцати лет жизни, но и семьи. Приближаясь к поселению, Филипп издал вой. Громкий, дикий, свирепый, полный силы и леденящий кровь. Стая отозвалась. Не вся. Филипп водил треугольными ушами, но даже своим острым слухом не услышал ответного воя младшего брата. Он принюхивался, но не чуял его. А вот падаль, мертвечину чуял. В ту секунду у него упало сердце. Не помня себя, Филипп рванул к дому, но запах тлеющей плоти не исчезал. Он становился лишь сильнее, плотнее, заполнял лёгкие, обволакивал, вызывая дурноту. Он молился, чтобы мерзкая сладковатая вонь доносилась не из его дома. Тщетно. Сёстры не стали ничего объяснять, стая припала к земле, приветствуя вожака. На их лицах читалось облегчение при виде Филиппа — они будто бы спокойно выдохнули с его возвращением. Но мужчина видел в их глазах ещё и тревогу. Рауль не беспокоил их. Не беспокоил никого. В стае он был обыкновенным омегой с недоразвитым даром перевоплощения. Лишним ртом. Обузой. Никем. Филипп понимал их чувства. Понимал, но не разделял. Он бы никому не дал в обиду младшего брата. Младшего брата, который стоял в дверном проёме. Младшего брата, который шагнул ему навстречу. Его руки были покрыты шерстью, вместо ногтей были когти, изо рта торчали клыки. Он будто хотел перекинуться, но не мог. — Фил... у меня беда... Он рухнул в снег. Его голос больше не был тем живым, высоким, почти музыкальным. Теперь это был предсмертный хрип. Филипп смотрел на живого мертвеца. Рауль полз к нему, и его лицо наполовину исказилось от страха. Наполовину, потому что другая его часть была парализована трупным окоченением. — Фил... я не могу перекинуться. Филипп смотрел, и это жуткое зрелище врезалось острыми когтями в его мозг. — Фил... пожалуйста, помоги мне... Филипп смотрел, не отрываясь. — Я пришёл... в тот театр... а потом... они... он... король... приказал уйти... мне. Слова давались ему с трудом, выходя со свистом из высохших лёгких. — Это ведь... можно исправить?.. Фил, ты же всё... знаешь... Прошу... я больше не ослушаюсь... Я буду... самым... лучшим... Рауль зашёлся в кашле, схватившись за горло. Филипп закрыл глаза, не в силах больше выносить этого зрелища. Он перевёл взгляд на стаю, выдохнув облако пара, и обдал их потоком своей силы. Оборотни поняли приказ. Они отошли, отвернулись. Филипп не позволил бы волкам разорвать своего брата, хотя так и было принято в стае. Когда-то давно, в детстве, впервые взяв маленького волчонка на руки, он поклялся, что никто из стаи никогда не навредит его семье. Никто не убьёт их, не разорвёт и не покалечит. Маму покалечила самая маленькая сестра Филиппа, решив не родиться и забрав родителя с собой. Отца Филипп разорвал сам, чтобы стать вожаком. Но в остальном он сдержал слово. Стая не навредила семье, не тронула Рауля, хотя и хотела от него избавиться. Рауля убили вампиры. Убили и вернули с того света, чтобы поиздеваться, поглумиться. Рауль упал головой в снег. В этот момент Филипп наступил ему на лопатки звериной лапой и сомкнул челюсти на шее. Брат вздрогнул, но почти мгновенно замер, издав долгий выдох, словно избавился от бесконечного мучения. В тот же вечер он велел сжечь Рауля, чтобы больше ни одна дохлая сволочь не подняла его из мёртвых. В костёр по его приказу тащили всё: от сена до горючих вещей и стен их деревянных домов. Филипп решил, что стая не останется на старом месте, а потому от хлипких деревянных домов следовало избавиться. В ту ночь он вновь принял звериный облик, бежал в лес и выл, выл, выл. Выл, надеясь, что с этим звуком в небо вырвется его душа. Выл, содрогая своими силами окружающее пространство. Выл, надеясь обессилеть, рухнуть в снегу и забыться мёртвым сном. Он выл, пока вдруг не содрогнулся от чужой энергии, прокатившейся по Парижу плотным одеялом. Этот поток был таким ощутимым, таким сбивавшим с ног, что Филиппа вдруг затрясло от ужаса. Впервые он узнал, что такое животный страх. Впервые ощутил, что его могут убить. Он не был к такому готов. Да и ни один оборотень не был! Филипп привык к тёмной и холодной силе вампиров, а эта мощь была полна жара, свирепости, жизни. Так он и оказался здесь, в соборе. Не зная, куда податься, где искать защиты для своих волков, Филипп привёл стаю в центр Парижа. В собор, в который поклялся не возвращаться. Он наблюдал за ангелами, изучал их и давно заметил одну бросающуюся в глаза странность. Ангелы, как и рыжие демоны, исполняли приказы Тарадора — как и прежде. Это было в порядке вещей, он среди них был старшим по званию. Но вот девчонки с чёрными волосами они боялись до усрачки. За короткий срок она вышколила их настолько, что её малейшие требования исполнялись, стоило ей о них только подумать. Перед ней ходили на цыпочках, с неё сдували пылинки, за малейший проступок к ней, а не к Тарадору, бросались в ноги. И дралась она, как дьявол. Одним ударом выбивала тридцать зубов. Филипп не мог понять ещё одной вещи. Его, очевидно, подводили глаза. Эта девчонка была донором Тарадора, у неё были заметны следы укусов на шее, раньше она часто ошивалась с ним — когда серафим навещал стаю. Но она пахла иначе. И даже своим чутким нюхом Филипп не мог определить и описать этот аромат. Он навевал воспоминания о палящем солнце в пустыне, о горящем пламени, о плавящейся стали. И этот запах внушал доверие. Избалованная истеричка не будет так пахнуть. Так будет пахнуть матёрая и познавшая жизнь истеричка. Пару раз она смотрела на крышу, встречаясь взглядом с Филиппом. И каждый раз её глаза пробирали его до костей. Она знала о нём, но внимания не обращала. У неё были дела поважнее. *** Ранг "вечность" требовал единогласного подтверждения от тринадцати ангелов-престолов. Гелиос не вводила этого правила. Она вообще не видела смысла в проверках подобного рода, особенно когда все факты были налицо. Это правило появилось после её исчезновения, когда в дела ангелов вмешались политика, экономика и деградация. Старым ангелом больше не нужны войны, им не нужна своя земля, не нужно благополучие и процветание ангелов. Им нужно, чтобы в тепле была собственная жопа, чтобы пёрышки нежились в комфорте, а кровь сама текла в раскрытые рты. На остальное им было глубоко плевать. К тому же, из всего древнего войска, что создавала Гелиос, уцелели только тринадцать ангелов. Генерал узнала каждого. Вот Мимант, который прославился тем, что нападал только на слабых и преувеличивал свои достижения, вот Полибот, любитель пить кровь детей, вот Тоон, который выступал только в тылу и ничем особенным не отличился. Как так вышло, что из всех славных воинов только такая шелуха, такие бесполезные вши смогли прожить две тысячи лет и стать главнокомандующими? Неважно. Гелиос вернулась. Пускай, неполноценно, пускай, не во всей своей мощи, но у неё хватит сил, чтобы покончить с мразями, устроившими Ночь ночей. И каждому из чёртовой дюжины придётся отчитаться перед ней. От размышлений её отвлёк подошедший демон. Его хвост собственнически обвился вокруг лодыжки Гелиос — эту часть тела демоны контролировать не могли, и хвосты всякий раз выдавали их эмоции: злобу, радость, страх или, как сейчас, пылкую влюблённость. Гелиос узнала его запах. Это был Гибил — старший сын местного генерал-губернатора, а по совместительству чистокровный красный демон и её фаворит. — Почему не на тренировке? — спросила она. — Думаешь, я могу тренироваться, когда ты так сладко злишься? Она скосила взгляд на парня, который хамовато, нахально ухмылялся ей в ответ. Прежде Гелиос невозможно было вывести из себя, — её эмоции были выжжены настолько, что требовались усилия целого отряда демонов, чтобы она хоть что-то почувствовала. Но Ночь ночей внесла свой вклад в её состояние. Стоило Гелиос потерять всё благодаря усилиями тринадцати идиотов, как она вновь научилась истово ненавидеть и впадать в ярость. И ненавидеть было сладко. Она упивалась гневом, попутно представляя, как отправит предателей прогуляться под Луной. — Ну вот, опять, — Гибил улыбнулся, проведя рукой по волосам, мягко перебирая её чёрные кудри. — Скажи, что мне нужно сделать, чтобы на меня ты бесилась так же? Она приподняла бровь, глядя в красные глаза парня. — А на что ты готов пойти? Гибил убрал руки в карманы куртки и посмотрел перед собой, пожав плечами. — Могу устроить драку, могу подкатить к любой бабе у тебя на глазах, могу выбесить того оборотня на крыше, — он игриво улыбнулся. — А могу прикусить тебе губы. Не на лице. Гелиос невольно хмыкнула, скрестив руки на груди. Гибил ей потому и нравился — он не скромничал, никого не боялся, упивался своим демоническим даром и наслаждался каждой секундой близости. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые говорили правду, не приукрашивая её, напивались до бесчувствия, дрались до серьёзных травм и в этих драках находили братанов. А, когда находили, было уже неважно, из-за чего они сцепились и за что сломали друг другу рёбра. Проще говоря, Гибил любил жизнь во всех её проявлениях. Одно в нём скверно. Гибил — красный демон. Он жить не может, чтобы кого-нибудь не вывести из себя. Поглощая чужой гнев, он восполнял силы и ментальное здоровье. Для демонов чужие эмоции, чужие грехи — физическая потребность. — И это всё? Не впечатляет. Гибил сощурился. — Брось, — его хвост крепче обвился вокруг её щиколотки. — Ты не так равнодушна ко мне, как это показываешь. — Ты себе льстишь. На этот раз демон сощурился, поджал губы и пустил по венам Гелиос концентрированный заряд гнева. Ярость обожгла её мышцы, скользнула по коже, сконцентрировалась в отяжелевших руках. — Молодец, — произнесла она. — Будешь так же меня бесить, когда я вызову верхушку ангелов на бой. Гибил приподнял бровь, потом перевёл взгляд на других ангелов. Следовало отдать ему должное, он остался невозмутим, хотя обычно демоны не контролировали свои эмоции. — Ты уверена? — Сомневаешься во мне? — Их тринадцать, — Гибил нахмурился, убрав руки за спину. — А ты одна. — Спасибо, чертёнок, я умею считать. Парень закатил глаза, откинув с лица длинные волосы. — Убить ангела можно одним способом, — начала Гелиос. — Поразив в сердце. — О? Так я уже отправил тебя на тот свет? Она хмыкнула. — Чертёнок, чтобы меня убить, тебе нужен золотой меч, — ответила Гелиос, — того, что в штанах, будет маловато. Гибил усмехнулся, опустив руки на пряжку ремня. Рядом с Гелиос этот обычно угрюмый, высокомерный и нелюдимый сынок генерал-губернатора преображался, много шутил, вёл себя игриво, ласково, дразнился и был щедр на комплименты. Но в нём ей нравилось не это. Гибил огрызался со всеми, с Гелиос — в том числе, не боялся высказывать своё мнение, спорил с ней, ссорился. Это подкупало. Пока все вокруг целовали туфли Гелиос, Гибил не хотел ей подчиняться. Что ж, ему же хуже. Потому что Гелиос могла сломить любого. — Мне нужен постоянный поток гнева, — сказала она. — Самого сильного, на который ты способен. Сделаешь? Гибил потёр подбородок. — Не расплатишься. Гелиос улыбнулась, кокетливо вытянув губки. — Я что-нибудь придумаю. Глаза демона сверкнули, после чего он обдал Гелиос слабым разрядом гнева. Этого было мало, чтобы заставить её хотя бы начать ругаться, но достаточно, чтобы обратить на это внимание. Демоны так выражали симпатию. Гелиос велела Гибилу передать её приказ остальным красным демонам, а сама жестом подозвала к себе Тарадора. Из-за воспоминаний Карлотты и чисто женской солидарности Гелиос терпеть его не могла, но казни он не заслуживал. Он был преданным солдатом, не сомневался в приказах начальства, не рассуждал, не задавал вопросов, но действовал. Сейчас в её армии был на счету каждый ангел, и каким бы Тарадор ни был подонком, он не был предателем. В отличие от тринадцати престарелых уродов. — Генерал? — подойдя, Тарадор машинально отдал честь. — Очисти тренировочное поле, пригласи на трибуны мразей, — произнесла она. — Представишь меня. — Будет исполнено. — Золотые мечи? — Наточены и доставлены на поле. — Позорные столбы? — Установлены. — Хорошо. Она убрала руки за спину, собираясь уходить. — Генерал, разрешите обратиться. — Разрешаю. — Разведка засекла вампиров в ближайших кварталах. Что прикажете с ними делать? — Сколько? — Двое. — Не трогать. — ...так точно. Она махнула рукой, веля ему уйти. Гелиос прекрасно знала, что за собором наблюдали вампиры — так было и до её возрождения. Тарадор предпочитал вести себя тихо, медленно восстанавливая армию и не конфликтуя. Гелиос же изменила тактику. Она позволяла вампирам знать об ангелах больше — позволяла им видеть всё то, что было выгодно ей. Призрак Оперы должен знать, что она восстала из мёртвых. Должен знать, что ангелы больше не побитые, раненные звери, которые только и ждут, когда их добьют. Должен знать, что он больше не единственный хозяин в европейской части континента. Гелиос шла к тренировочному полю, ни на кого не глядя, но ангелы, едва увидев её издалека, бросали свои занятия, вытягивались в струнку и приставляли ладони к вискам. Удивительно, как быстро они признали в ней лидера. Впрочем, а разве могло быть иначе? Гелиос родилась, чтобы быть генералом, другой участи ни она, ни её окружение не знали. Осталось только устроить символическую инаугурацию. Пройти к настоящей власти по дороге из крови предателей. Гелиос пришла на тренировочное поле позже всех. До этого она надела под мундир тонкую, но крайне прочную кольчугу. Тело Карлотты досталось ей в подарок, и хотя Гелиос была им недовольна, лишаться его ей не хотелось. Она не знала, где было её настоящее тело, не знала, живо ли оно вообще. Впрочем, это неважно. Сейчас перед ней стояла более важная задача. Ангелы и демоны сидели на трибунах, глядя на поле. Эта картина невольно напомнила Гелиос прошлое. Грандиозный Колизей, гладиаторские бои, кровь, смерть, пьянки и вопли зрителей, сотрясавшие Рим. Часто бои устраивались во славу красоты самой Гелиос. Хорошее было время. Время, когда можно было стирать города в порошок, не считаясь ни с кем... Тарадор вышел и жестом призвал собравшихся на трибунах к молчанию. — Ангелы французского батальона! — прогремел он, и Гелиос отметила, что его командный голос разительно отличался от обычного. — Сегодня наш собор посетило высшее руководство светлого воинства! Тринадцать древнейших — престолы из Ватикана и Иерихона. Престолы поднялись с трибун, вызвав в Гелиос волну жгучей ярости. Они махали руками, приветствуя молодых ангелов, но бурного восторга не дождались. Прозвучали жидкие аплодисменты, которые быстро утонули в гробовой тишине. Гелиос окинула взглядом лица молодых ангелов. Молодых — тех, кто был старше двухсот лет, тех, кто уже отрастил первую пару крыльев. И не видела в них ничего, кроме подавленного гнева, ярости, страха. Эти ангелы чудом выжили в Ночь ночей. Они хорошо знали, насколько беспощадны вампиры, лунный свет и самодурство престолов. Гелиос и прежде знала, что найдёт среди молодёжи союзников, но ей требовалось подтверждение. — Нас великодушно почтили визитом ради проверки ранга ангела, — голос Тарадора сочился ненавистью. — Этот ранг — вечность. Второй после начала. А ещё невероятно редкий. Гелиос помнила, насколько мощной была её кровь. Рассудок человека, который её выпивал, повреждался, перестраивался. Фактически, этот человек становился самой Гелиос, и неважно, мужчина это был или женщина. От вечностей была одна большая польза. С помощью их крови можно было создавать обычных ангелов: с перьевыми крыльями, сохраняющими индивидуальность, которые помнили себя людьми. Ангелы на трибунах переглянулись. — Абсурд! — взревел один из престолов. Клитий. — Это сумасшедшая! Не смей выдавать эту вошь за нашего великого генерала! Тарадор замолчал. Гелиос вышла вперёд, держа руки за спиной. — Ты ко мне обращаешься, обмудок? Гелиос надменно улыбнулась, глядя на то, как бледное лицо Клития постепенно побагровело. Прошли тысячи лет с их последней встречи — когда Гелиос исчезла, он был ещё молодым ангелом. Но её командный голос, её обращение он помнил. Они общались не на греческом, но по смыслу это было то же оскорбление, что и двадцать столетий назад. Гелиос видела узнавание в его глазах. Где-то на трибунах она услышала смешок Гибила. — ...как ты смеешь? — Так и будешь с трибун гавкать, шавка? Выходи сюда, сука, я покажу тебе, кто из нас двоих кобель. Гогот распространился от демонов к ангелам. Гелиос поманила Клития пальцем, но престол не пошевелился. Сжав клыки, он бросал гневливые взгляды на неё, потом на молодых ангелов — их насмешки вызывали в нём жажду убийства. Он бы и убил всех, но кто ему позволит? Они пролили достаточно крови её солдат. Гелиос скосила взгляд на Гибила. Демон сосредоточился, его глаза ярко сияли алым. Он поглощал гнев Клития, чтобы в нужный момент направить его в Гелиос. — Ты... ты... Она закатила глаза. — Не пёрни. Взрыв смеха сотряс трибуны. Гелиос хмыкнула. Сколько бы тысяч лет ни прошло, а ангелы оставались ангелами — пошлыми, похабными, грубыми, любящими глупые шутки, сражения, выпивку и секс. Что-то в этом мире не менялось никогда. Но престолы не оценили её юмористического дара. Неблагодарная публика. Клитий расправил свои десять массивных крыльев, поднялся в воздух. Он вынул меч из ножен. И обрушился на Гелиос. Рванул со скоростью звука. Подлый приём, сбивающий с толку. Впрочем, Клитий и не был сторонником честных битв. Свист меча. Хруст раздробленных костей. Кашель и хрип. Одним ударом меча Гелиос лишила Клития головы. Его тело рухнуло позади неё, голова отлетела к трибунам, меч выпал из ослабших рук. Гелиос не обернулась, чтобы посмотреть на поверженного противника. Она знала, что удар был удачным. А ещё она знала, что Клитий, несмотря на усекновение головы, был жив. Рана, оставленная золотым мечом, не заживёт, тело не регенерирует, но ангел будет жив. И это хорошо. Гелиос не хотела убивать Клития. Не хотела убивать, пока он как следует не помучается. Ангелы вдруг стихли на трибунах, их глаза округлились. Они знали, что их знакомая Карлотта стала невероятно сильной, но только сейчас увидели настоящее подтверждение её силам. Она размашистым жестом стряхнула кровь с меча. — А теперь, — она широко улыбнулась и её глаза засияли солнечным светом. Волосы стали золотистыми, прямыми, кожа побледнела, черты лица изменились, как и тело. Гелиос стала собой. Она была выше коротышки-Карлотты, фигуристее, женственнее. И у неё были крылья. Прозрачные крылья — не из солнечного света, как у её настоящего тела, но почти такие же мощные, — кто следующий отчитается перед начальством?! Престолы побелели. Они поднялись с мест, схватились за оружия, и с каждым шагом Гелиос на вид становились всё мертвее. Но молодые ангелы ахнули от такой метаморфозы, подались вперёд, затаили дыхание. — НУ?! — она охватила трибуны широким жестом. — МОЛОДНЯК, ОТВЕЧАЙТЕ, КТО Я! Они не колебались, не раздумывали. — Гелиос! — Гелиос!!! — ГЕЛИОС!!! Они скандировали её имя, и звук сотен голосов разносился громом над Парижем. Гелиос захохотала, запрыгнула на ограждение тренировочного поля, возвышаясь над двенадцатью оставшимися престолами. — Верно. Я Гелиос, — она направила остриё меча на Тоона. — И я вернулась с того света, когда узнала о Ночи ночей. Кто-то из престолов истерически захохотал, схватившись за голову, кто-то задёргался, кто-то рухнул на колени. Краем глаза Гелиос заметила движение. На неё из слепой зоны с мечом в руке летел Полибот.