Служебный роман. Алый рассвет

Ночь для «горемыки» Троцкого была трудной. Он почти не спал, всё крутил в голове кошмарный разговор с начальником, ругал себя за глупость. Ему было страшно засыпать, потому что время пробежит быстро, а утром нужно было ехать на работу. Он придумывал множество вариантов с извинениями, но все казались ему неубедительными. Как бы Троцкий ни хотел отсрочить свою душевную казнь, утро всё же наступило. Дорога, здания, деревья, которые видел Лев по пути на работу, казались ему мрачными; всё давило на него, даже небо. Он был готов опоздать, лишь бы не спешить на работу, но ноги сами вели его. Мужчина даже не заметил, как оказался за своим рабочим столом. Многие коллеги смотрели на измученного Троцкого; некоторые уже знали о его вечерних выкрутасах. Но почти никто не осуждал его; наоборот, стали с уважением смотреть на него. Ведь он не побоялся и высказал генеральному секретарю всё, что думали о нём подчинённые, в лицо. Однако Троцкого это не волновало. Он сложил согнутые руки на стол и опустил голову, прижавшись лбом к предплечью. — Эй, голубчик, не спим! — бодро произнёс Ленин, склонившись над Троцким. — Сегодня солнце так ярко светит, погода отличная. Ильич довольно прищурился, увидев угрюмого товарища. — Не для всех, — пробурчал Троцкий себе в руку. — А вот грустить не надо, — оптимистично сказал Володя. — Надо, сегодня, наверное, мой последний день, — Троцкий выпрямил спину. — В смысле? — улыбнулся Ленин. — Нынче никого не расстреливают, другие законы, и уж тем более за маленький проступок. — Скорее всего, меня уволят, — уверенно ответил Троцкий. — Никто тебя не уволит. Во-первых, то, что было вчера, — это сугубо личное. Во-вторых, решения Сталин принимает не в одиночку. Это непростой процесс. В-третьих, ты извинишься перед ним, и всё уладится. У нас, мужчин, проще с этим, чем у женщин, мы же не такие обидчивые. — Мне бы такой оптимизм, как у тебя, — фыркнул мученик. — Не тяни с этим, будет не очень хорошо, если он тебя сам вызовет, — настаивал Ленин. — Знаю, — вздохнул шатен. Так и решили, что Троцкий непременно должен пойти к начальнику и просто извиниться. Ленин полагал, что это не так страшно. В теории это было не так уж сложно, но на деле Лев боялся взглянуть генеральному секретарю в глаза, а просить прощения он даже не представлял как.

***

Генсек сидел в своём кабинете, погружённый с головой в работу. У него практически не было свободного времени, чтобы попить кофе или чай. Но ненужные мысли иногда мельком всплывали в его голове. Как бы он ни старался сосредоточиться, воспоминания о вчерашнем вечере не давали ему покоя, особенно ночью. Сталин ощущал диссонанс: как такой безынициативный, робкий, средний подчинённый мог вдруг оказаться дерзким скандалистом? Он мало знал о Льве Давидовиче, а догадки не давали ему полного представления, и это раздражало. Тут Сталин вспомнил про Коллонтай, которая знала немало о многих сотрудниках. Александра Михайловна как раз планировала зайти в кабинет начальника и принести письма и документы на подпись, чего накопилось за утро предостаточно. Коллонтай сидела за своим столом, разделяя письма на важные и не очень. В это время зашёл Троцкий. Он покорно вошёл в приёмную секретарши, лицо его побелело, как бумажный лист. — Здравствуйте, товарищ Коллонтай, — любезно сказал сотрудник, подойдя ближе к секретарше. — У себя? — указал он пальцем на злосчастную дверь. — Добрый день, Лев Давидович, — улыбнулась Александра, подняв голову. — Да, как обычно. — Могли бы вы узнать, он сейчас принимает? — Троцкий нервно подёргал край пиджака. — Сейчас узнаю, — Коллонтай потянула руку к телефону, но руководитель её опередил. Троцкий лишь одобрительно кивнул и присел на стул, который стоял у стены. Коллонтай быстро влетела в кабинет начальника, цокая каблуками. Младший сотрудник хотел незаметно заглянуть в кабинет, но Александра Михайловна быстро закрыла за собой дверь. Секретарша подошла к рабочему столу Иосифа Виссарионовича. Сталин мельком взглянул на Коллонтай. Она передала важные документы на подпись, которые необходимо было сразу же отправить. — Александра Михайловна, насколько мне известно, у вас есть информация обо всех наших сотрудниках, — издалека начал Сталин. — Может, не такая, как у разведки, но кое-какое представление имею, — гордо ответила секретарша, заправив упавшую прядь волос за ухо. — Что вы знаете о Троцком? — мужчина внимательно читал документ в руках. — Не женат, детей нет, очень скромный, скрытный. Года два назад невеста его передумала выходить за него замуж, можно сказать, в канун свадьбы. После этого он ни с кем не встречался. Сейчас живёт с больной матерью, заботится о ней. Лично от себя скажу: он очень безобиден, тактичен, хорошо воспитан. — Видел, — Сталин слегка нахмурился. Вспомнив вчерашний вечер, он с досадой вздохнул. Ему непременно хотелось сделать выговор Льву Давидовичу. Начальник подписал все важные документы и вернул их Коллонтай, а письма оставил на потом. — Вы можете идти, — спокойно проговорил Сталин после некоторой паузы. Коллонтай, собрав все бумаги, спешно вышла из кабинета и вернулась к своей работе. Она позабыла о Троцком, и, увидев его мельком, тут же схватилась за голову. — Ой, простите, Лев Давидович, — вздохнула женщина, — про вас забыла спросить. Тут же секретарша подскочила с места и снова пошла в кабинет. Шатен был готов её остановить, но Коллонтай его даже не слушала. — К вам Троцкий пришёл, — Александра остановилась на пороге. — Стоит вспомнить, тут же всплывает, — тихо проговорил Сталин, убрав раскрытое письмо, — раз пришёл, пусть заходит. — Хорошо, — улыбчиво ответила Коллонтай, спешно выйдя из кабинета начальника. Троцкий скромно сидел на стуле, приобняв себя за плечи; на миг он никого не замечал и не слышал. Коллонтай услышал он лишь со второго раза, словно ненавистный будильник. — Лев Давидович, вы что, уснули? — Коллонтай стояла напротив Троцкого. Сотрудница с интересом разглядывала измученное лицо мужчины. — Нет, простите, у меня сегодня не самый лучший день, — безрадостно ответил Троцкий. Обречённый скорее всего на увольнение сгорбился, выставляя своё волнение. — Что же случилось? — искренне удивилась секретарша. — Неважно, скорее всего, я здесь в последний день, — сказал Троцкий. — Почему? — непонимающе спросила Коллонтай. — Есть за что. — А вот почему о вас расспрашивал, — задумчиво проговорила Коллонтай, — Иосиф Виссарионович вас ждёт. Коллонтай всё равно ничего не понимала; как ни удивительно, но до неё ещё сплетни не дошли. Возможно, скоро она всё узнает, и вопросов не останется. — Ладно, перед смертью не надышишься, — Троцкий заторможено встал на ноги. Ему так не хватало группы поддержки, которые бы кричали ему вслед: «Вперёд!», потому что ноги совсем не слушались. — Всё будет хорошо, — доброжелательно улыбнулась Коллонтай, сев за свой стол. Троцкий, услышав добрые слова секретарши, чуточку успокоился. — Ага, ищите меня потом под землёй, — подумал Лев. Троцкий, съежившись, словно от озноба, робко приоткрыл дверь и, затаив дыхание, сделал неуверенный шаг. Сталин, как хищник, не сводил глаз с неловкой фигуры, застывшей в дверях. Младший сотрудник переминался с ноги на ногу, не решаясь двинуться дальше. — Здравствуйте, Иосиф Виссарионович, — выдавил он с трудом, стыдливо избегая взгляда хозяина кабинета, как провинившиеся собака. Казалось, в кабинете сегодня царил промозглый холод, или это лишь от страха так знобило Троцкого. Со стен, словно судьи, взирали на вошедшего портреты Маркса и Энгельса, полные немого укора. Лев выглядел, как мальчик с картины «Опять двойка», стыдливо опустив голову. — Здравствуйте, Лев Давидович, — монотонно проговорил руководитель, — так и будете стоять у порога? — Я не заслужил место возле вас, — тихо ответил Троцкий, сжав руки в кулаки до боли, вонзив свои ногти в кожу. — В своём кабинете я сам решу, заслуживаете ли вы своё место или нет, — твёрдо заявил Сталин, — проходите и садитесь. Услышав приказной тон, Троцкий поспешно опустился на стул. Словно затравленный зверь, он сначала юркнул подальше от генсека, в самый конец длинного стола для сотрудников, что змеёй вился посреди кабинета. Рядом, словно надменный остров, возвышался личный стол Сталина — такой же протяжённый, как и секретарский, но идеально прибранный. Каждый предмет лежал на своём месте, выдавая маниакальную педантичность хозяина. У стола застыли два стула — ловушка, в которую и должен был угодить Троцкий. — Может, ещё дальше сядете? — прозвучал насмешливый, как удар хлыста, голос брюнета. С видом приговорённого Троцкий пересел на стул напротив Сталина. Оказаться лицом к лицу с этой глыбой власти было мучительно. Лев судорожно избегал его взгляда, словно боялся испепелиться. — Товарищ Троцкий, вы сами вызвались в мой кабинет, мысли я не читаю, может, уже объясните причину визита? — Эм… я хотел поговорить насчёт вчерашнего, — неловко начал виновник, — точнее, о моём поведении. — И что же с вашим поведением было не так? — выпытывал Сталин, грозно наблюдая за Троцким. Казалось, ещё немного, и он достанет пистолет. — Вчера вы были куда смелее. — Я ввёл себя грубо, возможно, оскорбил вас, — шатен нерешительно посмотрел на Сталина, — многое было преувеличено. В голове Льва сумбурно строились предложения. Он старался подбирать более подходящие слова, но реализация хромала. Голос звучал неуверенно, местами ломался. — Преувеличено? То есть часть оскорбления не ошибка? Прекрасно, — Сталин грубо откинул письмо в сторону, — хорошее начало для извинений. — Я не это имел в виду, простите. Все оскорбления были неправдой, на меня что-то нашло, я был неправ, — жалобно говорил Троцкий, почти слёзно посматривая на мужчину. — Вы назвали меня тираном, — Сталин поднялся, словно тень, и медленно зашагал вокруг стола. — Что я хуже животного, насколько я помню? — Не хуже. Генсек шумно втянул воздух, наполнив легкие грозовым предчувствием, и весь напрягся, словно пружина, мрачно вперившись в сотрудника. Троцкий, словно в тисках отчаяния, сжал свою руку между коленями. — Я такую чушь говорил, — Лев ошарашенно воззрился на Сталина. — Вы вовсе не тиран, скорее…наоборот. Самый миролюбивый из всех, кого я знаю. Вы справедливы и добры. Поверьте, я никогда не считал вас хуже животного. Никогда! — По вашим словам, я холоден, как лед, — руководитель остановился за спиной Троцкого, нависая над ним, как скала. Младший сотрудник ощутил, как по коже пробежала ледяная дрожь; ему казалось, что он чувствует не только взгляд, давящую на него. — Напротив, считаю вас…горячим, — голос Троцкого предательски дрогнул, перейдя в заикание. — То есть…тёплым, теплокровным. Звучит не то, что я имел виду. Мужчина тут же замолк, поняв, что сказал совсем не то, что имел в виду. Сталин растерянно смотрел в спину подчинённого. Иосиф Виссарионович отчаянно боролся с подступающими эмоциями, но тщетно. Ему чудилось, что Троцкий нарочно испытывает его терпение, играет на нервах. — Вчерашнего урока оказалось недостаточно? — прохрипел Сталин, скользнув мимо шатена тяжелым взглядом. — Оскорбления у вас получаются куда изящнее, чем извинения. Руководитель отчеканивал каждое слово, при этом старался не показывать обиду, словно он просто отчитывал подчиненного за плохо выполненную работу. Однако многие слова Льва Давидовича задели его. Тело генсека было напряжено, руки непроизвольно сжимались в кулак. Он сдерживал себя, чтобы не говорить на повышенных тонах. — Дело в том, что я нервничаю, — пробормотал Троцкий, нервно сглатывая комок в горле. — Я настолько внушаю ужас? — Сталин резко развернулся к Льву Давидовичу спиной. — Не то чтобы… очень, — выпалил Троцкий, не успев прикусить язык. В ту же секунду его спина согнулась, словно вопросительный знак, полный невысказанной угрозы. — У вас задача меня нарочно выводить из себя? — раздражённо проговорил Сталин, снова прохаживаясь вокруг своего стола и убрав руки за спину. — Нет, у меня только одна задача — извиниться перед вами, — Троцкий пытался заглядывать в лицо генсеку, чтобы понять его эмоцию. — И у вас как-то не выходит. — Я льстить не люблю, но вы самый лучший руководитель, цены вам нет, все сотрудники вас уважают, — воодушевлённо произнёс Троцкий, выпрямив спину. — Вчера вы сказали совсем другое, и, мне кажется, вчера ваша речь была искренней, нежели сегодня, — Сталин старался говорить спокойно, но обида ощущалась. Лицо мужчины зримо помрачнело. — Вчера я сморозил глупость, и мне за это очень стыдно, — настаивал младший сотрудник, — спросите любого, каждый скажет о вас только хорошее. Лев старался говорить с пылом, чтобы убедить начальника. — Я чувствую, когда мне лгут, и вы сейчас врёте, — Сталин сел напротив Троцкого, чтобы пристально смотреть в его лицо, — ответьте, почему вы меня боитесь? — Не знаю, то есть причин бояться не должно, потому что я вас не боюсь, — ответил сотрудник канцелярии. — Ну а если вы иногда и строги, то это просто ваша работа такая. Вождь мрачно смотрел на растерянного сотрудника испепеляя его взглядом. — Я к вам отношусь с большим почтением, — проговорил Троцкий, с трудом переводя дух. — Снова врёте, — заключил Сталин, положив руку на свой стол, — говорить больше не о чем. — То есть всё, я могу идти? — оживился Троцкий. — Если хотите, — холодно сказал руководитель. — Вы меня не уволите? — скромно спросил шатен. В этот момент он был готов встать со стула. Однако на лице Иосифа Виссарионовича была заметна обида. Троцкий вернулся в сидячее положение. — Вас только это беспокоило: уволю я вас или нет? — Сталин с досадой посмотрел на подчинённого. — Извинения были лишь гарантией? — Нет, я хотел извиниться, потому что чувствовал вину. — Вы ведь даже не осознали, что ваши извинения так и не были приняты, — произнёс мужчина, с глухим стуком опустив кулак на стол. Костяшки побелели, наткнувшись на лезвие ножа для писем. — Нагородили словесную труху и ждёте прощения? Или, может, премию выписать? — Слова в зад не вернешь… — в голосе Троцкого сквозило отчаяние. Лишь теперь он заметил алый росчерк на руке Сталина. Неглубокая рана, но кровь, словно упрямая багряная нить, тянулась по лакированной поверхности стола. Вид крови вызвал у Троцкого невольную гримасу, ледяной ужас сковал движения. — Иосиф Виссарионович, у вас кровь! — выдохнул Троцкий, широко распахнув свои небесно-голубые глаза. Мужчина приподнял руку, и, в отличие от заметавшегося Троцкого, сохранял невозмутимость. Его взгляд, казалось, больше беспокоили испачканные бумаги и столешница. Быстрым, цепким взглядом он оценил ущерб: на письма кровь не попала. Лев вскочил, как ужаленный, и заметался в поисках ткани, бинта, хоть чего-нибудь, чтобы остановить кровь. — Скорее, нужно промыть рану! — немедля схватив генсека за руку, Троцкий потащил его в тесный закуток, где ютилась раковина. Троцкий в ответственные моменты превращался в настоящего командира: он не принимал отказов и был очень требовательным. Его мать часто резалась, травмировалась, и Лев по привычке взялся за это дело, словно это была его обязанность. Сталин, хоть и попытался выдернуть свою руку из мёртвой хватки Троцкого, всё же решил ему довериться. Приятный холодный струй воды вымывал алую кровь с руки Сталина; шатен не стал тянуть время и достал из кармана свой белый носовой платок. — Он совсем новый, — предупредил Троцкий. — Надеюсь, это не очередная ложь? — в шутку ответил Сталин. Троцкий бережно взял руку начальника, внимательно изучая порез. Неглубокий, но ткани задеты ощутимо. Лев Давидович цокнул языком, покачал головой и, достав свой безупречно белый платок, аккуратно обмотал пострадавшую руку. — Думаю, выживете, — заключил он, отпуская руку Сталина. — Признателен за заботу, — невозмутимо отозвался генсек, — примем это за знак примирения. Сталин, словно очнувшись от забытья, осознал их непривычно близкое положение и поспешно отступил. — Нет, ни в коем случае не считайте это извинением, это нелепо, — возразил Троцкий, в голосе которого исчезла прежняя робость. — Вы поранились из-за меня, вот я и оказал первую помощь. Признаться, вчера я был невыносим. Всю ночь мучился угрызениями совести, коря себя за грубость. Иосиф Виссарионович опустился за длинный стол, продолжая рассматривать свою руку, а Троцкий присел рядом, слева от него. — Что было, то прошло, — вздохнул генсек, — я ведь знаю, что многие меня страшатся. Вы, наверное, правду сказали… считают тираном. — Да, нет, — улыбнулся Троцкий, — просто вы мало улыбаетесь, одеваетесь слишком сдержанно, китель по самое горло застёгиваете, часто хмуритесь. Лев не стал говорить про чрезмерную строгость, которая как раз больше волнует подчинённых. Троцкий решил упоминать незначительные недостатки, чтобы снова не обидеть начальника. — Не замечал, — удивился Сталин, посмотрев на свою одежду. — Так уж это важно? — Да нет, одеваться можно как угодно, не мне вас учить, — скромно сказал шатен. — Если жене нравится так, то других слушать не стоит. — Нет у меня жены, — с небольшой печалью проговорил Сталин. — Была, но она умерла давно; после ее ухода я словно выпал из мирской суеты. Сейчас я всецело служу стране. Охраняю, направляю, развиваю. На моих плечах — судьба огромной державы, бремя колоссальной ответственности. Не могу позволить себе излишнюю мягкость, но всегда стремлюсь к справедливости. — Теперь понимаю, — Троцкий посмотрел на начальника с сожалением. Раньше он не задумывался, какая роль у Сталина не просто настоящего, но и для построения будущего. Как же этому человеку быть беззаботным и мягким? — Я слишком откровенничаю, извините, — тон голоса мужчины вдруг стал серьёзным. — Ну что вы, это полезно, — Лев посмотрел руководителю в глаза. — Я вот люблю душевные разговоры. В этих жгучих, умных глазах он заметил тоску, которая скрывалась от посторонних глаз и была заметна только при внимательном рассмотрении. — Ну ладно, мы отвлеклись, — Сталин встал и пересел за свой стол. — Возвращайтесь к работе. — Мне жаль за всё, — тихо проговорил младший сотрудник.