Запрещённый приём

Около двух часов дня Малфой проснулся. Гермиона поняла это по тому, как воздух в её квартире внезапно приобрёл едкий металлический привкус, воскрешая воспоминания прошлого вечера. От этого привкуса жгло горло. А ещё он крикнул ей из гостиной: — Грейнджер, приготовь мне завтрак! Она сидела на кухне и разбиралась с документами по имущественному спору: Дагмар Моргенштерн подал судебный иск против своей соседки Элеонор Боунс, потому что её розовые кусты «неконтролируемо разрослись», заняв 0,47 сантиметра на его участке. Затем мадам Боунс подала встречный иск, утверждая, что её розовые кусты улучшают экологию, в то время как коллекция фламинго на лужайке Моргенштерна является «бельмом на глазу». Это было самым скучным и бессмысленным делом, которое Гермионе когда-либо доводилось читать, потому её разум продолжал бунтовать, уносясь в безбрежные дали. Самым разумным было бы вынести следующее решение: засунуть голову мистера Моргенштерна в кусты с шипами, а мадам Боунс бить фламинго по голове, пока они оба не усвоят, что совершенно недопустимо использовать правовую систему столь ненадлежащим образом. — Приготовь сам. К тому же время завтрака уже прошло, — крикнула она в ответ. — Значит, разрешаешь пользоваться всем, что есть на твоей кухне? — О, ради всего святого. — Нет, не разрешаю. Чего ты хочешь? — Ну, обычно я ем ветчину, три яйца, тост, две колбаски… — Я могу приготовить тебе хлопья или овсянку, — крикнула она, обрывая его. — Что? Ты собираешься уморить меня голодом? — спросил он, и Гермиона решила, что с неё хватит орать через стену. Она отложила бумаги и прошла в гостиную. Малфой даже не удосужился встать с дивана. Когда она вошла, он приподнялся на локтях, выглядя чересчур вольготно, и тут ей пришла идея. — Тебе больше не разрешается пользоваться моим диваном. Магический контракт активировался автоматически, диван засветился слабым оранжевым светом, свидетельствующим о нарушении. Малфой вскрикнул от боли и соскочил на пол. По дороге он опёрся рукой о кофейный столик, пользоваться которым ему тоже не разрешалось, поэтому он снова вскрикнул и отдёрнул руку. Гермиона подождала, пока он успокоится и встанет в центре комнаты, возмущённо потирая все обожжённые места. — Это садизм, — сказал он. — Нет. Садизмом было бы сказать, что тебе не разрешается пользоваться полом. — Она приберёжет это на потом, если действительно потребуется его одёрнуть. Гермиона улыбнулась, представив, как Малфой стал бы отчаянно прыгать с ноги на ногу, словно стоял на раскалённых углях. Он надулся и скрестил руки на груди, как капризный ребёнок. — Ладно. Я хочу овсянку. — Перефразируй. — Можно мне овсянку? — Нет. — Не могла бы ты дать мне овсянку? — Близко. Он вздохнул, не спеша оглядел комнату, пока голод не победил. — Можно мне, пожалуйста, овсянку, — выдавил он наконец. — Да, можно, — удовлетворённо ответила она. — Можешь сесть на стул, который я для тебя определила, и подождать, пока я приготовлю, — сообщила она, мысленно представив стул, ближайший к плите. Он бросил на неё страдальческий взгляд. — Какой из стульев? — Я уверена, что методом проб и ошибок ты сможешь это выяснить, — сказала Гермиона и отправилась на кухню, чтобы начать готовить. Доставая кастрюлю, она с некоторым удовлетворением отметила, что он перепробовал все стулья, прежде чем со вздохом облегчения уселся на нужный. — И долго ты собираешься меня так наказывать? — Пока это не перестанет быть настолько забавным, — ответила она. Когда каша сварилась, она поставила миску перед Малфоем и протянула ему ложку. Затем вернулась к своей работе. Гермиона не слишком пристально за ним наблюдала, но заметила, что у него безупречные манеры за столом. — Итак, Грейнджер, над чем ты работаешь? — Не твоё дело. — Выглядит скучным. — Так и есть. — Твоя работа всегда такая скучная? — Нет, — солгала она, интонацией показывая, что разговор окончен. Что ж, это было не совсем ложью: ей попадались и интересные случаи, но подавляющее большинство дел походили на «фламинго против розовых кустов». Малфой оставил эту тему, а Гермиона предприняла ещё одну отважную попытку прочитать документы, но всё равно ничего путного из этого не выходило. В идеале ей требовалось придумать такое решение, которое удовлетворило бы обоих истцов, иначе они будут посылать всё новые и новые апелляции и кричать на неё через камин. А она никак не могла придумать решение, которое не разозлило бы одного из них или обоих разом. Однажды она уже рассматривала дело с участием Элеонор Боунс, в котором кошка мадам Боунс совершила непреднамеренное убийство чьей-то совы. Гермиона вынесла решение в пользу владелицы совы. А на следующий день получила самую длинную и изощрённую кричалку в своей жизни, длиннее даже той, которую прислала Молли Уизли, когда узнала, что Гермиона выгнала Рона из своей квартиры. Если бы Молли не нянчилась со своими детьми так долго, они могли бы вырасти самостоятельными и мне бы не пришлось выполнять всю грязную работу. Но разве не так всё обычно и заканчивается? Все спихивают на меня свои обязанности: от школьных эссе по зельеварению до принятия трудных решений по банальным судебным искам, которые никто другой даже читать бы не стал. То, что я хороша в чём-то, ещё не повод заставлять меня бесконечно этим заниматься. Мистер Моргенштерн, казалось, был не таким склочным, и Гермиона боролась с искушением лишь на этом основании вынести решение в пользу мадам Боунс. Оба дома горят синим пламенем, а Боунс и Моргенштерн стоят разинув рты и беспомощно наблюдают за пожаром. Когда пламя гаснет, на лужайке остаётся только один пожухлый розовый куст и один обугленный фламинго, и внезапно их спор перестаёт казаться таким уж чертовски важным. — Кстати, Грейнджер, — сказал Малфой, милосердно вырывая её из размышлений. — Я не собираюсь быть нахлебником. Скажи, сколько платить тебе за аренду, и я выпишу чек. Только представьте. Учитывая, что он умел есть с закрытым ртом и предлагал платить за аренду, Малфой уже был куда лучшим сожителем, чем Рон. Конечно, идеальным вариантом всё ещё было бы жить одной. Гермиона платила за аренду 300 галеонов, и её квартира была подключена к маггловскому электричеству, за это ей начисляли дополнительно 29,87 фунтов стерлингов, что составляло шесть галеонов. Она произвела в уме быстрые расчёты, вспомнив, сколько тратит на еду и коммунальные услуги, накинула немного за то, что Малфой неприлично богат и совершенно не заслуживает собственного состояния, и прибавила за общее неудобство от его присутствия в квартире. — Ты можешь платить мне по 305 галеонов в месяц. — И только тут она ощутила что-то тревожное в этой фразе. — Постой, а на сколько ты собираешься здесь задержаться? — Не знаю. Может быть, навсегда, — ответил он. — Надеюсь, что со временем мне удастся разжиться кроватью, но если у тебя только диван — пусть будет диван, жаловаться не стану. — Ты же это не всерьёз? — Нет, правда, я не против дивана. Просто со временем он может плохо сказаться на моей спине. — Малфой дерзко ухмыльнулся. Гермиона терпеливо подождала, пока он проглотит ещё одну ложку овсянки. — Тебе больше не разрешается переваривать мою кашу, — сказала она, и он тут же в приступе боли согнулся пополам, хватаясь руками за живот. — Прекрати, прекрати! — Ты понял, о чём я спросила. Извинись. — Да, да, прости, чёрт возьми! — Удовлетворённая его извинениями, она смягчилась. — Хорошо. Ты снова можешь переваривать кашу. — Он с облегчением выдохнул. — Так будет повторяться каждый раз, пока ты не научишься следить за языком. Не забывай: ты всегда находишься в прямом физическом контакте с чем-то, что принадлежит мне. — Чёрт возьми, это была просто шутка, — возразил он. — Как долго ты намерен здесь оставаться? — Я повторюсь: возможно, навсегда. Либо так, либо очень надолго. Я говорил, что это самый лучший вариант, и мне больше некуда идти. — Ты можешь снять себе отдельную квартиру. — Могу, но не хочу, а ты не можешь меня заставить. Технически я всё ещё нахожусь под арестом, пока не сообщу тебе, где собираюсь пребывать дальше. И пока я остаюсь под твоим арестом, то должен отчитываться, если собираюсь куда-то пойти, но у тебя нет полномочий выгнать меня. Если только ты не собираешься процитировать мне закон, который бы гласил, что у тебя есть такие полномочия. Гермиона сердито посмотрела на него. Она считала, что в каком-нибудь из сводов правил что-то такое должно быть, но не могла припомнить, в каком именно. Этот вопрос требовал дополнительного изучения, в нагрузку к её текущим делам, а пока она не найдет решение, Малфой будет жить в её квартире. — Откуда ты так хорошо осведомлён об этих правилах? — Я — Малфой. Нас часто задерживают, потому что подозревают во всём, в чём только можно подозревать. Был забавный случай: однажды из-за моего двоюродного дедушки Алоизиуса сотрудник Магического правопорядка пропустил собственную свадьбу, потому что в течение десяти дней им обоим нельзя было покидать скамейку в Лютном переулке. Так что не вешай нос, Грейнджер, — могло быть и хуже. Гермиона знала эту историю: это был очень известный случай, и он послужил прецедентом для многих действующих законов об арестах. Пятьдесят лет назад Алоизиус Малфой отправился в Лютный переулок, чтобы уладить кое-какие дела, после чего в тот же день собирался переехать во Францию. Ранее он уже успел продать свой дом в Англии. Он сел на скамейку, дожидаясь, когда активируется его международный портключ. Но в это время офицер магического правопорядка задержал его по подозрению в том, что он «что-то замышляет». В итоге пришлось привлечь Министерство Франции для проверки нового места жительства мистера Малфоя — одно это уже потребовало несколько дней бюрократической волокиты. Мистера Малфоя собирались уже освободить, но, очевидно, ему было нечем заняться, кроме как морочить Министерству голову, поэтому он услужливо заметил, что офицер всё ещё не предоставил резолюцию по его задержанию и не ответил чётко: «замышлял» он что-то или нет. И до тех пор, пока не будет вынесено ясное и окончательное решение по этому вопросу, они оба должны оставаться на скамейке. Уже начали собираться толпы людей, чтобы посмотреть, как эти двое собачатся. Сотрудники Министерства приносили им еду, а потребность в туалете действительно стала настоящей проблемой. Наконец Отдел магического правопорядка смог протолкнуть законопроект с реформой, который уточнял обстоятельства, при которых офицер мог задерживать гражданина. И подозрение в том, что тот «что-то замышляет» больше не было достаточно веским условием для задержания. Мистер Малфой был немедленно освобождён без составления протокола, а офицер был освобождён от занимаемой им должности за позор, который навлёк на всю их организацию. Гермиона не знала, состоялась ли его свадьба, но предполагала, что он был освобождён и от супружеских обязанностей. Она и так не собиралась выходить замуж за Рона, но если бы он совершил что-то настолько же унизительное и глупое, то никакой свадьбы точно бы не случилось. Но, конечно, Малфой считал этот случай забавным. — И знаешь, что самое странное, — продолжил Малфой. — Вы все всегда так разочаровываетесь, когда понимаете, что мы не делаем ничего дурного. А ведь вы — служители закона! Разве вы не должны радоваться, когда узнаёте, что закон не нарушался? Теоретически да. С другой стороны, ничего так не порадовало бы офицера вроде неё, как наличие законного повода упрятать кого-нибудь из Малфоев за решётку. Не только потому, что они ей лично не нравились, но и потому, что все знали, что они постоянно занимаются чем-то незаконным, просто не попадаются. Кроме того, это было интереснее, чем соседские разборки на приусадебных участках. К этому моменту Гермиона как раз закончила знакомиться с перечнем документов и перешла к следующему разделу. — Это что, газонные фламинго? — недоверчиво поинтересовался Малфой, глядя через стол на рисунок номер один, где крупным планом была изображена драгоценная коллекция Моргенштерна. — Да, — сказала она, внимательно разглядывая колдографию. Гермиона могла бы с лёгкостью доказать, что данная коллекция являлась «бельмом на глазу», если бы птицы были грязными или потёртыми, но они находились в безупречном состоянии. — Грейнджер, у тебя в этой папке по меньшей мере двадцать страниц юридического текста, написанного убористым почерком. Пожалуйста, скажи, что они не все посвящены фламинго. — Нет, на некоторых описываются розовые кусты, — сообщила она, пытаясь обнаружить ракурс, при котором можно было бы сказать, что декоративные фигуры наносят ущерб эстетике района. На заднем плане виднелся дом Моргенштерна, он был ярко-оранжевым и довольно сильно диссонировал с розовым, но это вряд ли было бы веским аргументом. Моргенштерн легко мог бы с ним справиться, покрасив дом в розовый цвет, в тон фламинго, и всё бы вернулось к исходной точке. Я могла бы отправиться туда с бензопилой и раскромсать абсолютно всех поганых птиц. — Почему ты об этом читаешь? Она вздохнула и решила, что могла бы объяснить ситуацию, чтобы, во-первых, заставить его заткнуться, а во-вторых, возможно, проговаривание вслух поможет ей решить вопрос. — Первый истец жалуется на то, что кусты роз его соседки почти на полсантиметра зашли на его участок, но соседка подала встречный иск о том, что украшения его газона — «бельмо на глазу». — Почти на полсантиметра? Серьёзно? Почему соседка не может просто подстричь кусты, пока он будет переносить фламинго на задний двор? — Она утверждает, что стрижка нанесёт непоправимый вред кустам, а он говорит, что его фламинго лучше всего чувствуют себя на солнце. — Кто из-за такого подаёт в суд? Почему они не могут договориться? — Я не знаю. Потому что они старые, и им больше нечем заняться. — Давай я отправлюсь туда, срублю её кусты и поломаю всех фламинго? Да! — Нет. — Я думал, ты должна была стать мисс Героиней войны, единственной в своëм роде. Почему ты разгребаешь это дерьмо? Точно! — Истица по встречному обращению — рецидивистка по подобным случаям, и никто другой не может придумать, как с ней быть. — Почему ты не можешь закрыть это дело и присудить им обоим по хорошей затрещине? Голова запрокидывается назад, глаза широко раскрыты… Было бы совершенно подло применять подобные меры против старушки. — У вышеупомянутой истицы имеются связи в Министерстве. — Что ж, в таком случае у меня закончились идеи. — Вот и отлично, потому что я тебя ни о чём и не спрашивала. Малфой вернулся к своей овсянке, а Гермиона — к своим документам. — Теперь, просто чтобы закрыть этот вопрос, скажи, что ты уже проверила, что ветви куста-нарушителя находятся не выше шести сантиметров от земли? — Нет, для чего? — Для того чтобы ветви вторгались на собственность истца, они должны либо находиться на высоте менее шести сантиметров над землёй, либо нависать на шесть или более сантиметров над его территорией. Он был прав. Гермиона так давно не обращалась к законодательным нормам, регулирующим такие вопросы, что совершенно о них забыла. Она листала бумаги, пока не нашла колдографию розовых кустов, и ветви, которые нависали над участком Моргенштерна, находились на высоте более шести сантиметров. — На этот раз скажи правду. Откуда ты, чёрт возьми, это знаешь? — Раньше я хотел заниматься тем, чем сейчас занимаешься ты, но мне не разрешили. Какое совпадение, потому что я хотела бы вырубать людей в барах, но мне это тоже не разрешают. — Ты хотел работать в Отделе магического правопорядка? — Нет, я хотел вести частную адвокатскую практику. Но мне не позволили даже сдать аттестационный экзамен по магическому праву. — На каком основании? — По подозрению в чёрт пойми чём, я даже не запомнил. Но мне дали понять, что я не смогу обойти этот запрет, потому что они дружно меня ненавидят. — Что ж, это объективно было несправедливо. Гермиона размышляла о том, кто именно мог быть ответственным за отстранение Малфоя от экзамена, но теперь, даже если бы она захотела вмешаться, то было уже слишком поздно. — И посмотри, чего они этим добились? Не дали мне заниматься законной деятельностью, и я ввязываюсь в драки в маггловских барах. — Больше нет. — Это мы ещё посмотрим, — сказал он. Было уже около четырёх, а Гарри и Джинни собирались прийти в пять. Гермиона решила придерживаться первоначального плана и спрятать Малфоя в шкафу. Если она начнёт сейчас, то успеет приготовить ужин до прихода гостей. На самом деле, теперь, когда Малфой помог ей разобраться с иском, у неё освободился вечер. Самым приятным было то, что она могла вынести решение в пользу мадам Боунс: больше не будет никаких кричалок. Было бы неплохо послать старушке свою кричалку о том, что она оскорбляет светлую память старины-закона, когда после каждой ссоры подаёт иск. — Ладно. Малфой, сегодня вечером ко мне придут гости, так что я запру тебя в шкафу. — Что? Как долго ты собираешься меня прятать? — Не знаю, может быть, часа два. — Нет, я имею в виду, когда ты расскажешь своим друзьям, что я здесь живу? — Ты здесь не живешь и никогда не будешь жить, так что мне не придётся этого делать. — Тут закралась неточность. Если говорить о том, сколько среднесуточного времени каждый из нас проводит в квартире, то я здесь живу больше, чем ты. Если говорить о финансовой стороне, то и здесь я участвую больше, чем ты: квартира никак не может обходиться тебе дороже 610 галеонов в месяц, так что я с уверенностью могу сказать, что ты берёшь с меня гораздо больше половины. На самом деле меня не волнует, сколько именно, по-твоему, я должен платить, но признай, что я здесь живу. У Гермионы разыгралась мигрень, и она закрыла глаза. Отрицать это было невозможно. Малфой жил с ней. Она жила с Малфоем. Они с Малфоем жили вместе. — Прекрасно, ты здесь живёшь, но в договоре аренды по-прежнему указано только моё имя, твоя палочка по-прежнему хранится у меня, и я по-прежнему устанавливаю правила. И если я говорю, что тебе нужно залезть в шкаф, то ты будешь там сидеть. — Сегодня ладно, но в конце концов ты поймёшь, что не сможешь вечно прятать меня, как маленький грязный секрет. — Тебя это не должно волновать. Если ты доел свою кашу, то следуй за мной. Она поднялась из-за стола и повела его из кухни в прихожую к шкафу для верхней одежды. Было лето, вряд ли Гарри или Джинни стали бы надевать куртки, но Гермиона всё равно не хотела рисковать, пряча его в настолько доступном месте. Нет, ей придётся спрятать его в шкафу в спальне. Она вздохнула и отправилась в спальню, хорошо, что та была прибрана. — Грейнджер, да у тебя огромная кровать. Полагаю, ты не будешь против ею поделиться? Возможно. — Притворюсь, что ты не задавал этого вопроса. — Она открыла дверцы просторной гардеробной и огляделась, убеждаясь, что ничего предосудительного не торчит. Затем она потянулась и забрала свой вечерний наряд. — Теперь заходи. Ты не можешь смотреть ни на что, кроме пола. Ты не можешь прикасаться к двери или выходить. — Он шагнул внутрь, глядя вниз, как она и велела. Гермиона знала, что если он попытается нарушить её запрет, то обожжёт себе сетчатку. — Приятного ужина, Грейнджер. С нетерпением буду ждать встречи с твоими друзьями, либо когда ты решишь им меня представить, либо когда они случайно на меня наткнутся. И знай, что если ты продолжишь в том же духе, то именно так это и произойдёт, и тогда всё будет выглядеть совсем скверно. Люди станут строить предположения. — Он не поднимал лица, но Гермиона всё ещё могла разглядеть эту идиотскую ухмылку. Она решила ничего не отвечать. Гермиона закрыла и заперла дверь, оставив его сидеть в темноте, и наложила двусторонние звуконепроницаемые чары. Затем она быстро переоделась в более элегантную одежду, вернулась на кухню и стала готовить свой любимый ужин по-маггловски. Но всё это время она не переставала нервничать. Она чувствовала, что в любую секунду что-то может пойти не так, хотя и знала, что ведёт себя как параноик, но стало бы настоящей катастрофой, узнай Гарри и Джинни, что тут происходит. В пять вечера раздался звонок. — Секундочку! — крикнула она, забежала в спальню, чтобы ещё раз проверить дверцу шкафа. Затем посмотрелась в зеркало и одёрнула юбку, после чего поспешила открыть дверь. На пороге стояли Гарри и Джинни, они, как всегда, выглядели счастливыми. Гермиона снова почувствовала укол зависти. Они тысячу раз заслуживали своего счастья, но она сама тоже хотела бы быть счастливой. Пока они с Роном встречались, Гермиона считала, что не стремится к семейной жизни. Она боялась, что жизнь станет слишком скучной и однообразной, если она поселится в милом домике с палисадником, и что ей будет слишком сложно уделять время любимым занятиям, если большую часть дня придётся посвящать уходу за кем-то. В прошлом году в результате трагической случайности с участием 31-го автобуса и бурундука она потеряла своего любимого Живоглота. Вначале Гермиона подумывала завести котёнка, но забота о каких бы то ни было малышах не входила в её пятилетний план. Ей просто хотелось как-то унять ту грызущую тоску в груди, которая служила вечным напоминанием о том, что она в ловушке, загнана в угол и не сможет получить то, чего ей так хочется. Справиться с этим гнетущим чувством было бы намного легче, если бы она знала, чего хочет. Гарри и Джинни по очереди бросились её обнимать, и Гермиона жестом пригласила их пройти в квартиру. Мне уже скучно, а они ещё даже не начали говорить о своём ребёнке. — Так как там Джеймс? — спросила она, поскольку должна была это сделать. Это было всего лишь вежливо с её стороны. Джинни начала во всех подробностях рассказывать о том, что их сын — лучший ребёнок на свете, а сияющий Гарри то и дело подкидывал собственные комментарии. Гермиона терпеливо улыбалась и кивала, потому что знала, что с этой частью вечера проще всего покончить, не затягивая. Конечно, дети были счастьем и всё такое, но о малышах было очень скучно слушать. Гермиону тоже увлекали темы, которые другие люди считали ужасно скучными, но она не попадалась на том, что разглагольствовала перед публикой об арифмантике и тонкостях магического права. Ладно, это было не совсем то же самое, но всё же. Когда Джинни наконец поведала обо всех заботах молодой мамы, Гермиона пригласила их к столу. — Гермиона, это великолепно! — восторгался Гарри, и кусочки картофеля вылетали у него изо рта. Наконец-то я увидела человека, который так не делает. А то уже подумывала, что таких не существует. — Да, Гермиона, ты так здорово готовишь, — сказала Джинни. — Рон очень скучает по твоей домашней кухне, — добавила она. Джинни считала, что со временем Гермиона осознает, что совершила ужасную ошибку, и будет готова снова броситься в объятия Рона, который вовсе не пытался дождаться этого момента. О, я лучше бы бросила чем-нибудь тяжёлым в Рона, вот только Джинни бы это не понравилось. Гарри предупреждающе взглянул на жену: — Джинни, Гермиона просила нас не затрагивать эту тему. — Я знаю. Прости, Гермиона, — сказала она. Гермиона понимала, что это были искренние извинения, но они не значили, что Джинни оставит свои попытки. Она любила своего брата так же сильно, как и Гермиону, но больше всего она любила, когда они были вместе. — Я жалею, что всё так сложилось. Гермиона изо всех сил старалась изобразить сочувствие. — Я тоже, но как уж вышло. Я уверена, что скоро мы с Роном снова сможем быть друзьями, и всё станет как прежде. Нам просто не суждено быть вместе, в отличие от вас с Гарри. Чёрта с два я буду дружить с этим жалким ублюдком. Гарри поспешил сменить тему, и Гермиона была ему за это крайне благодарна. Она бы поговорила о Роне, продолжи Джинни в том же ключе, но не была уверена, как долго смогла бы продержаться, прежде чем правда вырвется наружу. Например, о том, как я хочу его избить. К сожалению, вскоре разговор вернулся к Джеймсу Сириусу Поттеру Второму и множеству завораживающих звуков, которые он умел произносить. Гермиона была почти убеждена, что для нетренированного слушателя все эти звуки казались бы абсолютно одинаковыми. Когда Джеймс повзрослеет настолько, чтобы вести себя как личность, Гермиона будет с упоением слушать о том, на что он способен. Но в настоящее время все его таланты сводились к тому, что он лепетал, лежа в кроватке, и плохо контролировал собственный кишечник. Очаровательная тема для беседы за столом. После ужина Гермиона пожелала своим друзьям спокойной ночи, объяснив, что перед сном ей нужно вынести резолюцию по спору о розовых кустах и фламинго. Она немного привирала, потому что теперь, когда Малфой нашёл лазейку, оставалось не так уж и много бумажной работы. Но она знала, что друзья не собираются засиживаться допоздна, ведь Джеймс был ещё таким крохой. Кроме того, она предполагала, что именно Рон выполнял обязанности няни, а Рон был самым безответственным человеком на свете. Она даже побаивалась оставлять его наедине с котом. В любом случае, это был прекрасный вечер. Когда она снова открыла дверцу шкафа, то почувствовала облегчение, увидев, что Малфой всё ещё сидит там, где она его оставила, хотя он в любом случае не смог бы выбраться. — Как прошёл ужин? — Хорошо. Теперь ты можешь смотреть куда захочешь и выйти из шкафа. — Он разогнулся и размял шею, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Затем окинул её взглядом с головы до ног. — Ты выглядишь более-менее прилично. Сегодня вечером у тебя снова было свидание? — Не твоё дело. Он посмотрел на идеально застеленную постель. — Похоже, тебе ничего не перепало. Видимо, времени не хватило, чтобы поужинать и потрахаться, но это зависит от парня, верно? За два часа мы с Роном могли бы пятнадцать раз поужинать и потрахаться, учитывая, как быстро он ел и как быстро он… — Тебе нравится пользоваться моим полом? А то мне начинает казаться, что ты не ценишь этой привилегии. — Ох, Грейнджер, неужели здесь никому нельзя веселиться? Я понимаю, что ты сама никогда этого не делаешь, но не могла бы ты не мешать хотя бы мне? — Достаточно. — Можно мне сегодня сходить в бар? — Нет. — А если ты пойдёшь со мной? — Сейчас вечер воскресенья. — И? Я сделал за тебя всю работу. Мы могли бы спуститься вниз и немного выпить? — Мы не станем этого делать. — Да ладно тебе, мне безумно скучно, я знаю, что тебе тоже. Просто выпьем, и я обещаю не затевать никаких драк. Гермиона окинула себя взглядом: сегодня вечером она действительно хорошо выглядела. У неё наконец-то появился повод надеть новую юбку и блузку, а ещё у неё были туфли, которые идеально подошли бы к этому наряду. Было бы обидно, если бы никто, кроме двух друзей детства и одного врага детства, не увидел её в этом наряде. И Гермиона закончила с работой. К тому же, как ни тяжело ей было это признать, Малфой был её новым соседом. В ближайшем будущем им придётся проводить много времени вместе, пока она не найдёт способ навсегда выставить его из своего дома, так что наладить контакт с ним явно не помешало бы. А если её целью было нормальное общение с Малфоем, то ей точно понадобится алкоголь. — Наверное. Но тебе не разрешается разговаривать ни с кем, кроме меня, как только мы покинем эту квартиру. Ты можешь сесть там, где я тебе скажу, и пить то, что я тебе дам. И ни в коем случае не прикасайся ни к кому, кроме меня. Это понятно? — Значит, я могу прикасаться к тебе? — Нет, я не это имела в виду. — Но именно это ты и сказала. — Ты не можешь прикасаться ко мне. Теперь всё ясно? — Да. Ты приняла верное решение. Будет весело.