Запрещённый приём

— Ты не можешь пойти в таком виде. Несмотря на то, что ещё в субботу Гермиона избавилась почти ото всех следов его крови на одежде (хотя это было не совсем верным заявлением, потому что почистить ей удалось только одежду Малфоя, а к тому времени, как она добралась до своего наряда, пятна уже въелись в ткань), Малфой выглядел грязным и каким-то помятым. Ведь он не менял свои вещи по меньшей мере два дня. Это было мерзко. — Что ещё я могу надеть? — Кажется, у меня в комоде осталось несколько мужских рубашек. — Конечно, это были вещи Рона; ей не хотелось выбрасывать чужую одежду, но и возвращать её тоже не было никакого желания, поэтому обычно она просто забывала о её существовании. А каждый раз, когда снова на неё натыкалась, то думала… …Надо бы сжечь это барахло. Думала, что следует отдать вещи Гарри или Джинни, чтобы раз и навсегда от них избавиться, но потом снова забывала. — Чьи же они? — с двусмысленным подтекстом спросил Малфой. — Это не твоё дело, как и всё, что касается моей личной жизни. — Он стоял слишком близко, и Гермиона скрестила руки на груди, чтобы немного дистанцироваться. — Но наши жизни теперь так тесно связаны. Ты больше не сможешь приводить сюда мужчин, не вспомнив о том, что я сижу в шкафу, и любые, даже самые сильные заглушающие чары не помешают тебе задуматься, а не слышу ли я тебя. Я бы, конечно, не смог тебя услышать, но ты бы всё равно об этом подумала. — То, что ты захватил мой диван, ещё не означает, что наши жизни хоть как-то связаны. — На самом деле ты не права, но мы ещё сможем сегодня это обсудить, — сказал он. Кажется, Малфой был более воодушевлён их выходом, чем она. — Не хочу носить одежду твоего бывшего, потому что почти уверен, что мы говорим об Уизли. На самом деле, это тоже не очень точная формулировка, потому что из нас двоих только я говорю об Уизли, а ты — нет. Почему ты не можешь просто сказать, что это его вещи? — Я не собираюсь ничего о себе рассказывать. — Но это же ты его бросила? Трудно представить, что всё было наоборот. — Я не стану с тобой это обсуждать. — Почему ты его бросила? Ты наконец поняла, что он самый тупой и невозможно скучный придурок во вселенной? Или он хотел, чтобы к следующей неделе ты обзавелась десятком детей и посвящала бы им и ему каждую минуту своей жизни? На самом деле, и то, и другое. Гермиона поправила осанку, чтобы снова почувствовать себя увереннее. — Кажется, ты опять забываешься, и мне придётся напомнить, что правила здесь устанавливаю я. Сегодня вечером я очень великодушно разрешила тебе подышать свежим воздухом, но могу и передумать. Даже более того, я проявляю великодушие уже тем, что разрешаю тебе спать в горизонтальном положении. Так что, если тебе не хочется на весь день перебраться с дивана в шкаф, я бы посоветовала придержать язык. — Да, я всё время забываю, что обычный юмор противоречит твоим правилам. Но тебе всё равно придётся купить мне одежду. Я заплачу за неё, но сомневаюсь, что ты отпустишь меня за покупками. — Да, не отпущу, но сегодня не хочу забивать себе этим голову, — сдаваясь, согласилась она. — Давай на этом закончим. — Я ценю твой пыл, — сказал он. Гермиону уже начинало тошнить от него, поэтому она вышла из комнаты. — Грейнджер! — крикнул он вслед. — Мы же всё ещё идём? И ты что, опять на меня злишься? — Да и ещё раз да. Мне просто нужно переобуться. Можешь набраться терпения?! — отозвалась она из спальни. Взяв туфли, она несколько минут стояла и изучала своё отражение, оттягивая неизбежное. Когда в её жизни наступила чёрная полоса, Гермиона начала одеваться всё более и более сдержанно, пока её наряд не стал похож на одеяния гренландских монахинь или космонавта. Она чувствовала себя настолько застрявшей в этих отношениях, что совсем не заботилась о том, как выглядит, потому что Рон всегда будет рядом — всегда — независимо от того, накрасит ли она губы, сделает ли причёску или в очередной раз продемонстрирует изящную лодыжку. После их расставания Рон попытался её вернуть, но безуспешно, а потому смог лишь причинить боль в ответ. Он около часа орал на неё, объясняя, что с ней не так и почему он единственный, кто мог её любить. Он хотел внушить ей, что не существует другого человека, который стал бы мириться со всеми её недостатками. Вначале она действительно поверила ему и только потом очень постепенно стала возвращаться к восприятию себя обычной девушкой, которая может показаться кому-то привлекательной. Она понимала, что всё, что он говорил, было неправдой. Что он сказал это только от злости и обиды, что он просто знал о её слабостях и воспользовался ими, чтобы сделать больнее. Но всё же почти невозможно услышать такое от человека, которому доверяешь, и не поверить. Поэтому сейчас, вместо того чтобы ненавидеть себя, я ненавижу его. В последнее время у неё определённо наметился прогресс. Ей нравилось ухаживать за собой и красиво одеваться, и постепенно её уверенность в себе вернулась. Гермиона убрала волшебную палочку в потайной карман, хотя она всё равно не смогла бы воспользоваться ею в баре, что пугало. Она вернулась в гостиную, и Малфой взглянул на её туфли. Она прищурилась, ожидая от него неуместного комментария, но он лишь пожал плечами. — Ты готов? — спросила она. — Не совсем, сперва хочу кое-что уладить. Я выписал тебе чек, потому что у меня появилась свободная минутка, пока ты в своей комнате выращивала телёнка, убивала его, сдирала и выделывала его шкуру, а затем мастерила себе эти туфли. — Что я говорила о терпении? — спросила она, но протянула руку. — Тогда давай его сюда. Он указал на столешницу за ней, где оставил чек на 315 галеонов. — Я добавил десять галеонов на сегодняшние напитки. Разве не мило с моей стороны? Она посмотрела на него со смесью растерянности и отвращения, не собираясь отвечать на этот вопрос. — Идём, — сказала она. Он спустился за ней в «Красный лев», где оказалось не слишком оживлённо. Барменша попросила Малфоя заказать напитки, но ему не разрешалось разговаривать с посторонними, поэтому он повернулся к Гермионе и сказал, что ему виски со льдом. Она сделала заказ за обоих. Они сели, и он разом опрокинул свой стакан. Они долго сидели друг напротив друга и ничего не говорили, пока Гермиона медленно потягивала водку с тоником. Но Малфой продолжал поглядывать на дверь так, словно кого-то ждал или хотел сбежать, и это очень нервировало. — Ты собираешься совершить побег? — спросила она, наконец нарушив молчание. — Совершить побег! Великолепно, чёрт, ты меня раскусила. Именно такой план у меня и был изначально. Я просто использовал обратную психологию. И когда я наконец освобожусь из твоих лап, знаешь, что произойдёт? — Он наклонился ближе, но она не стала отстраняться. — Мой чек за аренду нельзя будет обналичить, — прошептал он. Затем откинулся на спинку стула и рассмеялся. — Думаю, что приняла желаемое за действительное, — сказала она, отодвигаясь назад, как можно дальше от него. — Я никуда не уйду. Ты попросила меня переехать к тебе, я согласился, и теперь мы живём вместе. Гермиона ошарашенно смотрела на него. Потому что всё, что только что прозвучало, было полной бессмыслицей, хотя вроде говорил он по-английски. Его слова не имели даже мимолётного сходства с реальностью. Более того, она начинала думать, что он сумасшедший. Он вёл себя не так, как в школе. Ну, он был таким же, как прежде, но в то же время и не таким: он постоянно задевал её, как и раньше, но говорил это непривычно мягко. Словно был актёром шекспировской пьесы: «Прочь, проклятое пятно, прочь, говорю я тебе!» Словно его слова лишь звучали как английская речь, но режиссёр-постановщик ещё не успел объяснить ему, с каким выражением и эмоциями их следует произносить. Его голос по-прежнему иногда звучал гнусаво, но совершенно не в тех случаях, когда можно было этого ожидать. А иногда в его взгляде появлялся странный блеск — такой неприятный — что случалось нечасто, но всё же Гермиона его заметила. Да, Малфой точно был безумен. Это так завораживает. — Во-первых, всё было совсем не так. Во-вторых, я всё ещё не до конца понимаю, почему ты вообще решил жить у меня, а потому не знаю, не передумаешь ли ты. И в-третьих, я начинаю подозревать, что ты серьёзно двинулся рассудком. — Отвечая на первый пункт: именно так я всё и запомнил, но человеческая память несовершенна, включая и твою. Почему ты так уверена, что именно моя версия произошедшего неверная? Попытайся воспроизвести сцену, начиная с того, как ты нашла меня в подворотне, и вплоть до следующего утра. Максимально подробно, восстановив в памяти все детали. — Он немного подождал, не прерывая зрительного контакта. Гермиона смогла это сделать: у неё же была идеальная память. — Вспомнила? — Она кивнула. — Теперь учти, что людям свойственно стирать из памяти травмирующие и эмоционально окрашенные события. Они думают, что помнят их, но на самом деле нет. Они допускают неточности во всём — даже в очень важных вещах. И наконец, отбрось все свои ощущения, потому что они всё искажают, ты и сама это знаешь. Затаскиваю его в дом, мы оба в крови, предлагаю ему остаться у меня, потому что это самое интересное приключение, которое случилось за последние недели. Нет, не так. Я попросила его об этом утром за кофе, потому что, если бы он оплачивал квартиру, я могла бы уволиться. Нет, всё было совсем не так. Гермиона прочитала много психологических исследований, в которых подтверждалась его теория о субъективности восприятия. Она изучала эту тему, потому что очень боялась сойти с ума и жить дальше, даже не подозревая об этом. Что, если каждое из её воспоминаний было искажено, а самые непоколебимые истины были откровенной ложью? Очень даже возможно, что всё именно так и обстояло. Потому что это раз за разом подтверждалось. — Второе твоё заявление я никак не могу прокомментировать, — продолжил он. — А по поводу третьего: меня и раньше волновал этот вопрос. И я воспользовался обычной цепочкой рассуждений. Может ли сумасшедший волноваться по поводу того, в здравом он рассудке или нет? Если ты сумасшедший, можешь ли ты это понять? Это такие дурацкие вопросы, на которые ты, конечно, можешь легко ответить, но я — нет. — Я не согласна со всем, что ты тут только что наговорил. — Это хорошо, я полностью с тобой согласен. — Что? — Ты поняла, о чём я. Можно мне ещё выпить? О Боже. С ней в квартире жил сумасшедший, и ей некого было в этом винить, кроме себя. Это я предложила ему остаться. Кто знает, что он может вытворить? Ей придётся каждую ночь запирать дверь спальни и постоянно держать при себе волшебную палочку. Итак, значит, безумие — это когда ты просто без разбора произносишь вслух всю ту околесицу, которая творится у тебя в голове? — Нет, нельзя. — Но попозже ты возьмешь ещё напиток? Ты же согласилась на несколько, а я выпил только один. — Тебе следовало подумать об этом прежде, чем осушить бокал. — Почему меня должно это волновать? Какая разница, сейчас или позже? Гермиона на секунду задумалась, не опасно ли для её собственного психического здоровья вступать в подобные беседы с тем, кто явно болен, но она просто не смогла остановиться. — В этом вся суть твоей проблемы. Когда что-то делаешь, ты совершенно не задумываешься о том, как твои поступки повлияют на тебя в будущем. Мысленно она успела перебрать несколько психических расстройств с таким синдромом. Например, это было одним из семи признаков диссоциального расстройства личности. Но сейчас, когда она об этом подумала, то могла бы сказать, что Малфой уже продемонстрировал все семь: пренебрежение законом и социальными нормами, лживость и привычка называть себя чужим именем, неспособность планировать, агрессивность, на что указывали неоднократные физические драки, безрассудное пренебрежение к безопасности — своей и окружающих, безответственность, о чём свидетельствовала неспособность удержаться на работе, отсутствие угрызений совести. Что ж, это был довольно поверхностный анализ его состояния. Но Гермиона была почти уверена, что права. — Чего ты не понимаешь, так это того, что это вовсе не моя проблема. Напротив, я становлюсь проблемой для других, и то только потому, что им нравится видеть это в таком ракурсе. И ты неверно поняла мои слова: дело не в том, что меня не волнует будущее, просто у меня более широкие взгляды. Например, если бы я понял, что ты не хочешь, чтобы я у тебя оставался, то ушёл бы. — Если его и правда заботило её мнение, то это делало её предположение о наличии у него диссоциального расстройства личности менее вероятным. — Я не хочу, чтобы ты у меня оставался. — У тебя плохо выходит врать. — Почему ты думаешь, что я вру? — Что ж, поправь меня, если я ошибусь, но мне кажется, что у нас есть по крайней мере одна общая черта. Обычные люди мечтают об успешной и счастливой жизни, но только не такие, как мы. Такие, как мы, хотят, чтобы их жизнь была увлекательной. — Я бы не отказалась от успешной и счастливой жизни. — Конечно же, ты бы отказалась — я видел, как ты сделала это вчера вечером. Вместо того чтобы думать о собственном счастье, ты выбрала меня. — Я должна была, мне пришлось это сделать. — На самом деле не должна, и чем скорее ты это признаешь, тем легче будет. И это возвращает меня к изначальной мысли: если ты считаешь, что моя проблема в том, что я не думаю о будущем, то твоя проблема в том, как ты смотришь на будущее. Он дал секунду, чтобы она могла переварить его фразу, которая, по его мнению, таила в себе большую мудрость. — Давай я объясню. Многие считают, что будущее состоит из ряда возможностей. И если ты принимаешь решение, то одна из этих возможностей становится твоей новой реальностью. Но люди, которые так считают, не видят всей картины. Потому что настоящее и даже прошлое тоже состоят из такого же ряда возможностей. Никто даже не осознаёт, когда подсознательно делает выбор, что помнить, а что — нет. Ты ежесекундно выбираешь, что замечать, а что — нет. И если сейчас ты чего-то не замечаешь или не помнишь, то это не значит, что оно в будущем не сможет повлиять на твою жизнь. Что? — Вот модель для примера: исходя из твоего виденья времени, можно представить, что ты — точка на прямой. Из этой точки выходит ряд лучей, они представляют собой различные варианты твоего будущего. Ты веришь, что каждое принятое тобой решение может переместить тебя на один из этих лучей. И, переместившись на новый луч, ты теряешь возможность попасть на все остальные, но вместе с тем перед тобой открываются новые лучи и новые возможности. Но всё не так. Время течёт слишком быстро: ты одновременно принимаешь слишком много решений, каждое из которых может изменить жизнь. Точнее было бы представить спутанный клубок ниток, одни из которых пересекаются, а другие — нет. И ты бы в таком случае была прямой, движущейся перпендикулярно спутанным нитям. — Ты абсолютно не в себе. — Это одна из возможностей. — Я понимаю, почему тебе нравится эта точка зрения. Стоит только принять такую философию, и можно делать всё что угодно. Когда я была ещё маленькой девочкой, отец привёл мне похожий пример. Он сказал, что жизнь — как коридор, и только ты сам выбираешь, через какие двери пройти. Но как только ты делаешь выбор, дверь за тобой закрывается и уже нельзя вернуться назад и выбрать другую. А ты, Малфой, просто обманываешь себя, раз считаешь, что двери не закрываются. — Ты говоришь, что я сумасшедший, но между тем люди сводят себя с ума, размышляя о том, как всё могло бы быть, поступи они иначе. Но я хочу сказать, что в коридоре можно делать всё что угодно, когда поймешь, что все двери ведут к одной единственной точке. Она закатила глаза. — К смерти? — Нет, Грейнджер, не будь такой идиоткой. Все они ведут к одному единственному дню, часу, минуте и секунде — к настоящему. Ты по-прежнему остаёшься собой, и остальные остаются теми же людьми. Мы просто становимся немного старше. А твоя модель восприятия оказывает на тебя слишком большое давление, потому что некоторые решения ты рассматриваешь как «двери», в то время как другие и вовсе не принимаешь в расчёт. Надеюсь, я не испортил аллегорию твоего отца, потому что всё это — всё ещё двери. — И добавил: — Это одна большая дверь! Он вошёл в раж от того, насколько был увлечён разговором. Гермиона считала, что Астория Гринграсс не стала бы сидеть и обсуждать с ним восприятие времени и Вселенной. Возможно, это алкоголь затуманил её разум, но она поймала себя на том, что всерьёз задумалась над бреднями сумасшедшего. Вот только выпила она лишь полбокала. — Может быть, тебе нравится так жить, — сказала она. — Но другие признают, что на них лежат обязательства. — Я бы тоже признал, если бы они у меня были, но я от них избавился. Мне надоело говорить о себе и других людях. Вот что бы ты сделала, если бы могла сделать всё, что захочешь? Я бы врезала Рону, я бы уволилась с работы, я бы закрутила головокружительный роман без серьёзных обязательств, я бы сказала Джинни даже не заикаться о детях, я бы… — Я бы вышвырнула тебя из своей квартиры и вернулась к прежней жизни. — О, избавь меня от своих жалких попыток соврать. Я начинаю чувствовать себя Бетховеном на фортепианном концерте среди школьников. — Откуда ты так много знаешь о магглах? — Я был приговорён посещать маггловедение в рамках моего соглашения об условно-досрочном освобождении. И магглы оказались довольно забавными. На занятиях я узнал о маггловских войнах, а они почти постоянно воюют. Знаешь ли, магглы обожают физическое насилие, так у меня и появилась мысль тоже попробовать. Я понимаю, почему им это так нравится: когда ты дёрешься просто кулаками, то можешь делать это довольно долго, даже не причиняя никакого реального вреда. — Если только кто-то не хочет действительно его причинить, — заметила она, — как те, ребята, которые чуть не убили тебя. И я не знаю, как ты пришёл к своим выводам, но большинству магглов не нравится насилие. — Тебе так только кажется, потому что ты идеалистка и хочешь, чтобы так оно и было. Или же ты заставляешь себя так думать, потому что боишься признать, что ты ничем не лучше них. Когда я начал изучать магглов, то считал, что они по интеллекту лишь чуть выше животных, а волшебники — это нечто совсем иное. Я ошибался. Все мы как животные, и единственная причина, по которой мы считаем себя умнее собак, свиней или крыс, заключается в нашем умении разговаривать. Но посмотри, Грейнджер, к чему приводят все эти разговоры. — Ты не можешь отрицать, что человечество добилось огромного технического прогресса, совершило множество открытий в области науки и преуспело в искусстве, и особенно магглы. — Именно так. И несмотря на то, что мы всего этого добились, мы всё равно хотим убивать друг друга. — Лишь некоторые люди хотят причинить вред другим, и им нужна помощь. — Верно, но не волнуйся, я тебе помогу. Просто скажи, кого бы ты хотела избить первым. О! Я точно знаю. Он ухмылялся. И Гермиона не знала, шутит он или нет. Но похоже, что он не шутил. — Нам пора. Завтра мне на работу. — Грейнджер, ты мне наврала. Я выпил только один стакан. — Очень жаль. Но тебе уже хватит. Твой разум и так достаточно затуманен. — Может, мы вернёмся завтра? — Нет. — Значит, в выходные? — Нет. — После целой рабочей недели на своей дерьмовой работе ты передумаешь. — Ты ничего не знаешь ни о моей работе, ни о том, что я буду думать. — И о том, и о другом я знаю гораздо больше, чем тебе хотелось бы признать.

***

В жизни Гермионы бывали такие моменты, когда ей приходилось спрашивать себя, а стоило ли оно того? Так вот, сидя за рабочим столом в Отделе магического правопорядка, она задавалась именно этим вопросом. Стоило ли допрашивать Малфоя, задерживать его, приводить в бар и отменять свидание лишь для того, чтобы взамен получить вывернутый наизнанку мозг? Она чувствовала слабость во всём организме и усталость в шее, а ещё ей стало интересно, может ли возникнуть настолько сильная путаница в мыслях человека, чтобы она передалась от головного мозга к спинному и заставила все позвонки поменяться местами. Ей казалось, что она точно помнит прошлый вечер, но не было никакой возможности в этом убедиться. Гермиона посмотрела на своё перо, оно было похоже не пойми на что. Она жевала его до тех пор, пока кончик опахала не скрутился и не слипся в нечто целое. Словно спутанные нити. Она снова засунула его в рот и ещё раз провела по нему зубами, выпрямляя, а затем выбросила изжёванное перо в урну. У неё полно других перьев. Я сказала, что он может вставать с дивана только для того, чтобы сходить в уборную. Интересно, о чём он сейчас думает. — Мисс Грейнджер, с вами всё в порядке? Гермиона повернула голову: в дверях стояла её ассистентка Пенни, которая выглядела обеспокоенной. — Всё хорошо. А что? — Вы неважно выглядите. Вам сейчас точно следует находиться на работе? — Да. Именно тут я и должна находиться прямо сейчас. — Казалось, Пенни всё ещё сомневалась, но знала, что лучше не спорить. — Конечно, если вы так считаете. Вы подготовили рецензию по делу Боунс? — Конечно, — ответила Гермиона, вытаскивая нужную папку из ящика стола. — Мы закрываем дело, потому что розовые кусты недостаточно далеко разрослись на территорию Моргенштерна. Её ассистентка шагнула в кабинет, чтобы взять документы. — Какое облегчение. Извините, что я так говорю. Это дело было немного нелепым. — У вас ещё есть какие-нибудь вопросы? — Нет, я пойду передам ваше решение. Она быстро вышла из кабинета, и Гермионе стало стыдно за то, что она сорвалась на Пенни. Та была очень милой и немного застенчивой девушкой, и, казалось, действительно старалась равняться на Гермиону. Которая обычно была рада взять молодую девушку под крыло и немного подбодрить, но сегодня всё обстояло по-другому. Ей начинало казаться, что Малфой передал ей частичку своей личности, отчего она стала раздражительной и нетерпимой к окружающим. Или, может быть, запустил ей маленького слизеринца в ухо, пока она спала, и тот завладел её мозгом, как в "Аниморфах". Остаток дня она разбиралась с новым делом. Следующее оказалось немного интереснее, чем «фламинго против розовых кустов», но всё равно его нельзя было назвать увлекательным. Пожилой мужчина поскользнулся на луже в «Дырявом котле» и получил перелом бедра. Он требовал возместить ущерб за их халатность. В «Котле» утверждали, что эта лужа появилась за несколько мгновений до происшествия и по вине другого посетителя; следовательно, они никак не могли бы её устранить. А людям, у которых есть трудности с передвижением, они советовали проявлять особую осторожность, находясь в оживлённых местах. Гермиона считала, что «Котёл» прав, но ей было жаль, что старичок получил перелом бедра. К сожалению, мужчина был довольно напорист, а его адвокат пытался доказать, что пол в «Дырявом котле» был слишком скользким, чтобы быть безопасным для заведения такого рода. Адвокаты «Котла» считали эти обвинения, говоря иными словами, чушью собачьей, но это ещё требовалось доказать. Поэтому Гермиона и не могла вынести своего решения, пока не будет определено соответствует ли их пол нормам и не будут предоставлены результаты. С другой стороны, напомнила она себе, ей хотя бы лично не пришлось проводить испытаний на сопротивление скольжению пола в «Котле». На самом деле, в мире было множество работ более скучных и нудных, чем её. Например, она могла бы работать на фабрике по подсчёту иголок, или на заводе, где бы пришлось только нажимать на кнопку, или, может быть, в лаборатории по изучению протечек в раковинах. Более того, ей вообще стоило быть благодарной за то, что у неё есть работа с достойной заработной платой и нормированным графиком. Во всём мире у множества людей не было этих элементарных вещей. Поэтому Гермиона работала на правительство, рассчитывая сделать мир чуть более справедливым, но она не могла это осуществить, пока не вернётся некий специалист и не расскажет ей, насколько скользкий пол в «Дырявом котле». В такие моменты всё вокруг казалось ей чертовски бессмысленным. В конце рабочего дня, уже по дороге в Атриум, она снова вспомнила о Малфое и предположила, что он пребывает в отвратительнейшем настроении, потому что на девять часов был магическим образом прикован к дивану. Она оставила ему на обед сэндвич, потому что утром слишком торопилась, чтобы приготовить что-нибудь нормальное, и теперь понимала, что для целого дня это слишком мало еды. Она собралась с духом и шагнула в один из каминов, возвращаясь к себе в квартиру.