Запрещённый приём

«Одно дело просто хотеть, чтобы кто-то исчез из твоей жизни, и совсем другое — дать ему отраву.»

— Вероника Сойер, Смертельное влечение 1989г.

***

Гермиона снова находилась в белой комнате. На этот раз она могла разобрать номера на дверях, но на всех значилось 61001. Она выбрала одну из них наугад, и он действительно снова оказался там, но теперь не просто стоял в окружении дверей. Рон был на коленях со связанными за спиной руками и шарфом на глазах. — Кто здесь? — он завертел головой туда-сюда, но ничего не мог разглядеть. — Это всего лишь я, — произнесла она, и Рон вздохнул с облегчением. Тогда она ударила его ногой прямо по затылку, да так сильно, что он рухнул лицом на пол. Видение рассеялось, и Гермиона погрузилась во тьму и чувство вины. Она стала размышлять, потерял ли Рон сознание, не нанесла ли она ему необратимых повреждений и не этого ли она хотела на самом деле? Но затем оцепенение прошло, и она вернулась в реальность. Гермиона распахнула глаза и попыталась приподняться в постели, но ей было слишком больно. Казалось, что с неё содрали кожу. В груди так давило, что невозможно было вдохнуть, а предплечья и тыльную сторону ладоней жгло от соприкосновения с одеялом. Когда её глаза привыкли к темноте, она с опаской поднесла руку к лицу и испустила отчаянный стон. По всем открытым участкам кожи тянулись глубокие царапины, а под ногтями была запекшаяся кровь, и она не могла даже предположить, кому та принадлежит. Вот теперь её окончательно накрыла паника. Она соскочила с кровати, широко распахнув глаза, и оглядела комнату диким взглядом. Спала она поверх одеял и всё ещё была одета в своё короткое платье. На руках под царапинами разливались синяки, и в общем Гермиона чувствовала себя так дерьмово, что не могла понять, что произойдёт быстрее: она потеряет сознание или её стошнит. Она снова села на кровать, чтобы дождаться, пока комната перестанет кружиться. Ей не удавалось вспомнить ничего, кроме их похода в бар с Малфоем. Малфой. Она приютила его, но как только оказалась слишком пьяна, чтобы дать отпор, он, чёрт возьми, избил её. Она заставила себя встать, на этот раз двигаясь медленнее, а затем, спотыкаясь, прошла по коридору в гостиную, где он спал как ни в чём не бывало. Он, должно быть, тоже был пьян, раз смог заснуть ночью. Её хватило странное спокойствие, и она остановилась перед диваном, окидывая его изучающим взглядом. Хоть его рубашка и была испачкана кровью, сам он, кажется, не имел особых повреждений. Его руки лежали на груди, как у покойника, а костяшки пальцев и ногти были чистыми. — Проснись, — сказала она, но Малфой даже не шелохнулся. — Ну же, просыпайся. Он разлепил веки и оглядел её с ног до головы, улыбаясь при этом самым отвратительным образом. О, она собиралась убить его. А потом и себя. — Я бы сказал «доброе утро», но, по-моему, ещё не утро, — сказал он, бросив взгляд на окно. Гермиона вдруг осознала, что понятия не имеет, который сейчас час, но на улице действительно всё ещё было темно. — Что ты со мной сделал?! — она почувствовала, как гнев сковал её тело. Гермиона казалась себе звенящей натянутой струной. Малфой сполз с дивана и вытянулся перед ней. — Я уложил тебя в постель, — сказал он всё тем же раздражающе спокойным тоном, — что было немного больно, на самом деле, но ты не могла самостоятельно подняться по лестнице. Он поднял руки, чтобы показать их внутреннюю сторону — кожа там была красной, ободранной и шелушилась, начиная от ладоней и заканчивая плечами. — Знаешь, мне придётся добавить твоё невозможное упрямство к списку вещей, которые мне в тебе нравятся: даже когда ты была неспособна хотя бы просто идти, ты продолжала настаивать, что я не могу прикасаться к тебе или нести. Единственное, до чего ты позволила мне дотронуться без последствий, был ключ от квартиры. — Что со мной случилось? — она всё ещё пыталась добиться от него ответа. Голова снова закружилась. — Разве ты не помнишь? — спросил он с нервирующей ухмылкой. — По-моему, совершенно очевидно, что нет. — Ты ввязалась в драку, Грейнджер, — сказал он. Его тон был до отвратительного насмешливым. — Так вот как ты собираешься это назвать? — как будто от его выбора слов хоть что-то зависело. — Скажи мне, что ты со мной сделал? — Я не делал ничего, только наблюдал, но правда жаль, что ты не помнишь. Тебе стоило бы посмотреть на твою соперницу, — сказал он. — Кажется, я уже говорил, как сильно мне нравятся твои коготки. — Нет, — она покачала головой. Её кожа похолодела, в то время как кровь, казалось, начала закипать. Она представляла собой холодный стакан, наполненный горячей водой, готовый разлететься вдребезги. — Ты не посмеешь подсунуть мне какое-то дерьмовое фальшивое воспоминание, которое состряпал в своей голове. — Как я, по-твоему, мог его тебе подсунуть, если не могу элементарно прикоснуться к тебе? — Ты сам сказал, что отнёс меня в постель! — И посмотри, как я поплатился за это, — он снова показал ей свои ладони, прежде чем сжал их и опустил руки. — Хорошо. Скажи мне, если бы ты кого-то била, то какой частью тела наносила бы удар? Она не собиралась вслух отвечать на такой глупый вопрос, поэтому просто опустила взгляд на костяшки его пальцев, которые по-прежнему были белыми и преступно безупречными. — Всё верно. Как я выяснил прошлым вечером, чем сильнее я сопротивляюсь тебе, тем больше ожогов получаю. Я могу доказать это. Без предупреждения он изящно замахнулся, и его кулак врезался в её плечо, и Гермиона, споткнувшись, отступила на полшага назад. Она потёрла место, куда пришёлся удар, но на самом деле боли не почувствовала. Она знала, что это не всё, на что он был способен. Неужели он думает, что я не выдержу его удар… Она шокированно уставилась на то, как он сжимал и разжимал руку, шипя от боли. …или он даже в этом настолько ленив? Малфой поднял руку, показывая её поближе, и Гермиона увидела, что большая часть кожи на костяшках была содрана. Заметив проглядывающую кость, она поспешила отвести взгляд. — Если бы я ударил тебя с такой силой, чтобы оставить синяки, то у меня на руках вообще бы не было кожи. Ты сама устроила драку, причём не со мной. Гермиона уже была готова взорваться, так что молча протиснулась мимо него к дивану. Она откинулась на подлокотник и вытянула ноги на подушках. Малфой сел прямо у её ног и уставился на неё с какой-то странной настойчивостью во взгляде. — Да что с тобой не так? — Ты устроила сегодня довольно захватывающее шоу, — лениво протянул он, как будто этот ответ на самом деле что-то объяснял. — Я что, действительно избила кого-то? — она задала вопрос, но сильно сомневалась, что хочет услышать ответ. — О да, так и было. Действительно. — Я… …хотела бы вспомнить, каково это. — Боже, что со мной происходит? — однако она не дала ему вставить и слова, потому что боялась, что когда это совсем не нужно, он наконец скажет правду. — Это всё твоя вина! — Эй, я не заставлял тебя все это устраивать. Более того — я даже не предлагал. Он выглядел слишком довольным собой для человека, который не был причастен к этой катастрофе. — Я бы никогда и не подумала о том, чтобы ударить другого человека. Кроме тебя, конечно же. — Не думаю, что это правдивое заявление, но подозреваю, что, не будь меня, конкретно этой драки бы не случилось, — он сверкнул зубами, что, по правде говоря, выглядело довольно жутко в полумраке. — У меня нет времени играть в твои дурацкие игры, — процедила Гермиона. Время уже не казалось таким предсказуемым, и она была почти уверена, что в данный момент оно стремительно ускользает от неё. — И ты сейчас нормально расскажешь мне обо всём, что произошло. Он опустил глаза и стал с напускным интересом изучать свою изуродованную руку. — Ну, скажем, одна женщина попыталась увести твоего мужчину, а ты сказала ей отвалить. Она не послушала и высказала несколько нелестных мнений о тебе — все они были ошибочными, кстати. Так что, можно сказать, она сама напросилась. На долю секунды Гермиона даже почти поверила ему. Почти. — Она пыталась увести у меня… что?! — Твоего мужчину, — повторил Малфой низким и опасным голосом, от которого у неё в животе что-то странно сжалось. — У меня нет никакого мужчины. — Но раньше ты говорила совсем другое. — И что же, по-твоему, я говорила? — Гермиона была уверена, что если закроет глаза и сосредоточится, то сможет убедительно притвориться, что всё это происходит не с ней. Она могла бы даже представить, что она — это единственное живое существо на свете, а всё остальное — какой-то жалкий трюк её собственного мозга, который развлекает её этим, чтобы скоротать часы, проведённые в бесконечной пустоте. Но она почувствовала движение рядом, и ей пришлось открыть глаза. Малфой осторожно подполз, растянувшись вдоль её ног, и наклонился как-то слишком близко, упёршись одной рукой в подлокотник позади неё, едва избегая контакта. Он посмотрел на неё, и Гермиона вдруг подумала, что, должно быть, выглядит просто ужасно. — Ты сказала той девице: «он мой», и речь шла именно обо мне. — Я тебе не верю, — ответила Гермиона. Она попыталась отстраниться, но он последовал за её движением и сохранил то же катастрофически маленькое расстояние между ними, на этот раз коснувшись пальцем её подбородка и прочертив им дорожку вниз по шее. Она откинула голову назад. — Что ж, очень жаль, потому что это правда, — протянул Малфой. Ей казалось, что его слова, смешанные с горячим дыханием, оставляют ожоги на её коже. — Ты просто лжец, — выдохнула она. — Знаешь, это не слишком вежливо, — она абсолютно точно может воспламениться, если он не прекратит дышать на неё подобным образом. Она не могла вспомнить слово, после которого он бы… не …остановился. И также не могла придумать, как убедить его дать ей немного… меньше …свободного места. — Возможно, но это не меняет сути. Нет другого подходящего слова для того, кто врёт так часто, как ты. — Она едва слышала собственный голос за сумасшедшим стуком сердца. Гермионе казалось, что оно может просто выломать рёбра. — Я говорю только то, в чём уверен. — Значит, ты не отрицаешь? — Это всего лишь общее утверждение. А что касается моего краткого пересказа сегодняшнего вечера — так это просто факты. Его дыхание возле её ключицы стало сбивчивым и учащённым. Малфой поднял свободную руку, на которой были разбитые костяшки, и поднёс её так близко к лодыжке Гермионы, что она почувствовала жар от его обожжённой ладони. Он медленно провёл ею в пространстве над её обнажённой кожей, а Гермионе оставалось только наблюдать, как его рука проследовала весь путь вдоль её ноги, а после задержалась над бедром. Он поднял взгляд, и его зрачки так сильно поглотили радужку, что они казались почти полностью чёрными. — Скажи мне, что я могу к тебе прикоснуться. Прикоснись ко мне. Это прозвучало почти как приказ, и он так внушительно возвышался над ней, что этого было почти достаточно для того, чтобы заставить её забыть, кто здесь главный. — Расскажи мне, что на самом деле произошло сегодня вечером, — она продолжала настаивать. — Я уже рассказывал тебе, и знаешь, ты была права. — Она вскинула голову. — Я весь твой. Скажи, что я могу прикоснуться к тебе. Прикоснись ко мне! — Но никто не говорил, что я — твоя. — Она снова прикрыла глаза, пытаясь найти успокоение в тёмной пустоте. Малфой издал звук, больше напоминающий рычание. — Тебе и не обязательно быть моей, — произнёс он. Его голос был искажён, и она не могла решить, с чем сравнить его — с звуковыми волнами, которые рассеивались под водой, или с преломляющимися солнечными лучами. Или они и вовсе не преломлялись, а просто начали вдруг двигаться в обратном направлении? — Просто позволь мне прикоснуться к тебе. Прикоснись ко мне. Он сидел совершенно неподвижно и был настолько напряжён, что Гермиона могла увидеть, как перекатываются мышцы под его кожей. Он находился так близко, насколько это было возможно, не нарушая установленных правил. — Я думаю, ты умеешь просить вежливо? — сказала она. Малфой прикусил внутреннюю сторону щеки, но ему не понадобилось много времени, чтобы обдумать ответ. — Могу я, пожалуйста, прикоснуться к тебе, — процедил он сквозь зубы. Гермиона обратила внимание на его руку, расположившуюся у её бедра, и ответила: — Ты можешь дотронуться до моих рук. Это определённо было не то, что он хотел услышать. Он провёл пальцами по её ладони, внимательно наблюдая за выражением лица, но Гермиона старалась не выдать никакой реакции. Тогда он стал растирать ссадины на её костяшках, пока едва затянувшиеся ранки не закровили снова. — С тем же успехом ты могла бы позволить мне прикоснуться к твоему разуму. — Для безразличного человека, которым она считала Малфоя, он был довольно-таки зол. — О чём ты? — У Гермионы был довольно высокий болевой порог, и ей удавалось сохранять невозмутимое выражение лица. — Ты словно мозг в грёбаной консервной банке, Грейнджер. Вот это ты хоть чувствуешь? — Он вонзил свои ногти в неглубокие ранки на её руках, и ей пришлось стиснуть зубы. — Да, это больно. — По тебе не скажешь. — Он согнул её безымянный палец, насколько позволял сустав, прежде чем так же распрямить его. А затем склонил голову набок, задавая вопрос: — Ты, к примеру, предпочла бы полностью лишиться своего тела или потерять только десятую часть мозга? — Это самая глупая вещь, о которой меня когда-либо спрашивали. — Это не глупо. Хотя на самом деле бессмысленно, потому что я уже знаю ответ. — Ты больше не можешь прикасаться к моим рукам, — произнесла она. Малфой медленно отпустил её палец. — Не думаю, что для тебя это имеет хоть какое-то значение. Неважно, сделаю я так, — он провёл рукой над её плечом, — так, — и сжал его с гримасой боли, сопровождаемой вспышкой оранжевого света, — или так. — Он убрал руку с её плеча и положил на край дивана. Она прищурилась, чтобы прогнать яркие пятна перед глазами, и попыталась решить, стоит ли ей обидеться. — Что ты хочешь этим сказать? — Для меня каждое это действие ощущалось по-разному, для тебя же они все одинаковы. Ты хотела бы заставить свои нервные окончания вежливо просить тебя каждый раз, прежде чем позволить им хоть что-то почувствовать? — Это невозможно. — О, я прекрасно понимаю. И разве это не разочаровывает тебя каждый день? Даже если бы ты могла собрать всех, до единого человека, со всей планеты и подчинить их своей воле, ты бы всё равно оставалась заперта в клетке из собственной плоти, которую не способна полностью контролировать. — Малфой насмешливо хмыкнул. Он поднял глаза и принялся сверлить взглядом дырку у неё во лбу. — Так может, тебе всё-таки больше понравилось бы обитать в консервной банке, а, мозг Грейнджер? — Хватит! — Её руки, казалось, отошли от какой-то странной парализующей заморозки, и она оттолкнула его на другую сторону дивана. Губы Малфоя дрогнули в ухмылке, делая его похожим на охотника в азарте погони. Она же ощущала себя маленькой птичкой, нахохлившейся поверх диванных подушек. — Пока твои руки толкали меня в грудь, ты не успела определить, что я чувствую? — Нет. — Тогда, думаю, тебе стоит повторить попытку — со второго раза должно получиться. Или мы можем поступить по-другому. Как насчёт того, чтобы теперь ты прикоснулась ко мне? — Я не хочу этого делать. — Ох, ну разве мы не просто потрясающая парочка лжецов? — Значит, ты всё-таки лгал! — Насчёт этого я не лгал, хотя мне, знаешь ли, становится трудно определить, когда я лгу по твоим стандартам. Он снова наклонил голову к плечу. Гермиона поймала себя на мысли, что ей проще было бы смотреть на него в такой позе, если бы у него была сломана шея. — Все слова значат что-то определённое, Малфой! — Её голос был наполовину криком, а наполовину мольбой. Она пыталась заставить его понять и то, что она говорила, и то, что она хотела бы сказать вместо этого. Гермиона надеялась, что он будет в состоянии отделить одно от другого. — Если ты не заметил, люди не носятся вокруг со своими собственными субъективными представлениями о значении каких-либо слов. У меня абсолютно такие же стандарты, как и у всего остального мира, за вычетом тебя, разумеется. Поэтому могу тебя заверить: когда ты говоришь что-то, что не является правдой, это значит, что ты лжёшь. — Полностью согласен. Соответственно, я всё-таки говорю правду. — Это вовсе не так. — Хорошо, давай уточним, какие критерии для тебя определяют истинность слов? — Истина — это абсолютное понятие. Что-то либо происходит, либо нет. Я говорю что-то или не говорю. Что-то существует либо не существует. Здесь не может быть промежуточного значения. — Мы ведь уже обсуждали твою абсурдную склонность к абсолютным понятиям, — вздохнул он. — На самом деле их и близко не так много, как ты, кажется, думаешь. Исходя из твоих убеждений, разве ты не лжёшь, когда пытаешься говорить о событиях сегодняшнего вечера, которых и вовсе не помнишь? — Это не то, что я имела в виду. Ложь — это когда ты говоришь что-то, что противоречит твоим достоверным знаниям об истинном положении вещей. — Итак, выходит, что если бы мы оказались в гипотетическом вакууме, где мы оба знаем всю правду обо всей Вселенной, но мы оба ничего не говорим, получилось бы, что мы солгали? Я и есть вся вселенная. — В твоих словах нет никакого смысла. — Не прикидывайся дурочкой. Ты абсолютно точно понимаешь, о чём я говорю. Собственно, именно поэтому я и говорю всё это тебе. Я знаю, что вне зависимости от того, сколько раз ты назовёшь меня сумасшедшим, ты всё равно остаёшься одной из немногих людей во всем мире, кто действительно может понять смысл моих слов. — Вообще-то нет. Мне кажется, что таких людей на самом деле даже меньше, чем ты думаешь. — Она всё ещё стояла на коленях, и он снова наклонился к ней. Его глаза сияли в темноте комнаты. — Ты уверена? Неужели я переоцениваю твои способности? Тогда это твой последний шанс убедить меня, и не думай, что я блефую. Если ты на самом деле не понимаешь, что я пытаюсь сказать, тогда я больше никогда не буду заводить с тобой разговор. Сейчас я не спрашиваю, согласна ты с моим мнением или нет — только то, понимаешь ли ты, о чём я говорю? Это был странный вопрос, и он задел её сильнее, чем она готова была признать. Гермиона видела, что он говорил абсолютно серьёзно, и не собиралась позволять ему думать, что она слишком глупа, чтобы вникнуть в его психологическую чушь базового уровня. — Конечно, я понимаю, — сказала она, закатывая глаза. Кажется, её ответ удовлетворил его гораздо больше, чем она рассчитывала. — Неужели ты действительно так боишься лишиться меня в своей жизни? — С чего ты это взял? — Я думал, мы договорились, что ты перестанешь прикидываться дурочкой. Она чувствовала, что начинает быстро терять свои позиции, и поняла, что пришло время стратегического отступления. — Кажется, я чувствую себя достаточно хорошо для того, чтобы исцелить нас. Останься пока здесь! — Я останусь с тобой, пока мои моря не иссохнут, — безмятежно произнёс Малфой. Эта фраза звучала очень знакомо, но она никак не могла вспомнить, откуда она. — Откуда это? — Из маггловской песни. Она поняла, о чём он. — Это просто дико неуместно в данном случае. — Вот почему это так забавно. Мне нравится эта фраза из-за того, что её можно интерпретировать по-разному. — Я вижу только одно значение, — сказала Гермиона, поднимаясь с дивана, и не оглядываясь направилась в спальню. — Но это неправда, — крикнул Малфой ей вслед. — На самом деле ты просто не делишься с людьми большей частью своих мыслей. Она включила свет в спальне, и он ослепил её на несколько мгновений, пока глаза не привыкли к такой яркости. — Только потому, что никто не спрашивает, — крикнула она в ответ. — Я не из тех людей, кто будет вываливать тонны своих мыслей на любого, кому просто не повезёт задержаться около меня достаточно долго. Сначала Гермиона проверила свою кровать в поисках палочки, но не обнаружила её там. Она заглянула под подушки и даже перетряхнула одеяло. — Этими словами ты пытаешься уязвить меня? — Именно так. — Она выдвинула ящик прикроватной тумбочки и нашла там палочку Малфоя, но не свою собственную. Гермиона могла бы воспользоваться и этой, если бы пришлось, но всё же предпочла этого не делать. — Ты что же, хочешь чтобы я перестал делиться с тобой своими мыслями? — его голос был крайне удивлённым. — Об этом я и говорю! — недавнее чувство паники вернулось к ней. Она порывисто сбросила одеяло с кровати и стала судорожно ощупывать свои карманы, ничего в них не находя. Гермиона поспешила вернуться в гостиную, где Малфой стал с любопытством наблюдать за ней. — Что-то потеряла? — поинтересовался он. — По-моему, очевидно, что я ищу свою волшебную палочку. — Ты права, это действительно очевидно, — протянул он. Гермиона не могла сообразить, где же ещё могла быть её палочка, если только она не оставила её в баре, что было бы абсолютной катастрофой. Она была бы не просто потеряна, но и могла оказаться в руках ничего не подозревающего маггла. Гермиона чувствовала себя совершенно беспомощной без неё. Малфой снова ухмыльнулся, а её уже начинало тошнить от одного этого вида. И тут она вдруг поняла, что вообще происходит. — Подожди минутку. Ты что, знаешь, где моя палочка? — Да, вообще-то знаю. — Только сейчас она заметила, что он с трудом сдерживает смех. В одно мгновение целая вселенная сжалась до одной точки — Гермионе казалось, что само мироздание загнало её в самый тесный угол и пытается расплющить. Она сжала кулаки, откинула голову назад и взвыла как бешеная, потому что всё это для неё было слишком. — Почему ты мне не сказал?! — потребовала она. Гермиона поморщилась, когда у неё прихватило дыхание от возмущения. — Но ты ведь не спрашивала. — О, она поняла шутку, но это было совсем не смешно. — Как ты можешь так себя вести?! Что же это… как ты мог… ты… о боже! — Она вцепилась обеими руками в свои волосы и снова завопила, а он просто сидел и смотрел на это со скучающим видом. — Теперь тебе лучше? — спросил Малфой, когда она затихла. — Нисколько! Ведь ты всё ещё здесь! — Ты так уверена, что проблема в этом? — Где моя палочка? — процедила она. Её тон ясно давал понять, что спрашивает она в последний раз. Он не торопился с ответом, и Гермиона закричала, прижимая руки к груди. Её сердце колотилось всё быстрее и быстрее, как у оленя в свете фар, а на периферии зрения появились дрожащие чёрные полосы. Она представляла собой бесформенную массу, состоящую из оголённых нервных окончаний, пылающих от гнева клеток, крови и внутренностей, вопящую в темноте на ухмыляющегося психа. Полностью преобразившаяся, она не была больше самой яркой ведьмой столетия. О нет. Она была диким животным, которое, конечно, могло говорить, но это никак ей не помогало. Улыбка медленно сползла с лица Малфоя, и она чётко могла видеть, как волнение захватывало его черты, когда он наблюдал за её метаморфозами. — Встать! Он двигался настолько медленно, что, казалось, звуковые волны обтекают его фигуру причудливыми изгибами. Он, как и прежде, положил руку ей на плечо, в то время как она продолжала дышать так тяжело, что все её тело судорожно сотрясалось. — Теперь я могу к тебе прикоснуться? ДА — Где моя палочка? — Можно мне коснуться твоих лёгких? Рёбер? Твоих зубов? — он поднял обе руки и провел ими над теми местами, о которых говорил. — Просто скажи, чёрт возьми, где моя палочка! — настаивала она. — А как насчёт твоих глазных яблок? Твоих барабанных перепонок, м? — Его руки зависли по обе стороны от её головы, и она отбросила их подальше от себя. — Скажи это. Могу я прикоснуться к тебе? — Да! Прежде чем она полностью осознала, что произнесла, его руки словно поглотили её целиком. Малфой буквально врезался в неё, синяки и царапины на теле запульсировали, и она попыталась вырваться из его схватки. Он сократил расстояние между их губами до размера атомов, что, возможно, делало всё происходящее отдалённо похожим на поцелуй. В её сознание ворвались какие-то совершенно звериные звуки, а перед глазами стали вспыхивать смутные образы, когда она провела ногтями по его спине. Она вспомнила, как выглядела та девушка, которая оставляла сочащиеся кровью борозды на её руках. Вспомнила, как вырывала пряди шелковистых волос и активно орудовала локтями в драке. Она нисколько не чувствовала себя виноватой. Зато чувствовала свои руки, губы, каждую мышцу и каждую косточку.

***

Гермиона собиралась убить каждую чёртову птичку. Она будет насылать на них заклятья своей волшебной палочкой, стрелять в них из пистолета и сворачивать их тонкие шейки своими собственными руками, пока весь их проклятый род не вымрет. Тогда наконец они перестанут щебетать. Она медленно открыла глаза и приподнялась на локтях, но никак не могла сфокусировать взгляд на чём-то. В этот момент ей напомнили, что есть звуки и похуже, чем мерзкое щебетание птиц. — Теперь мы можем пожелать друг другу доброго утра, — произнёс самый нежеланный голос откуда-то с пола рядом с её кроватью. Она могла бы что-нибудь ответить, но в горле было слишком сухо и ужасно першило, чтобы перекидываться бессмысленными фразами. Обрывочные воспоминания о предыдущей ночи постепенно возвращались к ней, и Гермиона попыталась оценить ущерб. Её одежда была цела, а царапины и ушибы не казались такими страшными при дневном свете. Она также вспомнила, как столкнула Малфоя на пол, когда они спорили из-за того, может ли он остаться в её постели, но, судя по всему, он так и не вернулся на диван. — Где моя палочка? — спросила она как можно громче, но это, к сожалению, не прозвучало властно, как ей хотелось бы. На самом деле её голос был писклявым и немного печальным. — Она закатилась под диван. — Гермиона свесила ноги с кровати, и он снова улыбнулся. Направляясь к выходу из комнаты, она намеренно наступила ему на грудь. — Эй, нельзя так обращаться со своим мужчиной, — крикнул он ей вслед. — Во-первых, ты им не являешься, а во-вторых, ты лежал у меня на пути, — хрипло ответила Гермиона, опускаясь на колени, чтобы пошарить под мебелью. Её волшебная палочка лежала ближе к передней части дивана, и она с облегчением прижалась щекой к ковру. Потянувшись за ней, Гермиона вспомнила ещё кое-что о прошлой ночи: вчера была суббота, а значит, сегодня воскресенье. Она встала, сверилась с часами и снова чуть не закричала, потому что сейчас её жизнь снова резко сменила сюжет, и Гермиона была уже вовсе не героиней крутого боевика, а той самой тупоголовой девицей из плохого фильма ужасов. Малфой вышел из её комнаты как раз вовремя, чтобы она могла немного выплеснуть свой гнев. — Что не так? — спросил он. В свою защиту она могла сказать, что это был довольно глупый вопрос. — Что не так?! Мои друзья будут здесь через четыре часа, прошлой ночью я ввязалась в пьяную драку, вся моя жизнь в руинах, и самое главное — ты всё ещё здесь! — Мне кажется, тебе стоит почаще напиваться — ты становишься намного приятнее в общении. Впрочем, всё в порядке — теперь я знаю, что ты чувствуешь на самом деле. — Он лениво почесал живот под рубашкой и зевнул. — Всё, что я сказала вчера, ничего не значит. Я была пьяна вдребезги! — она даже не помнила, что вообще говорила вчера. Это могло быть что угодно. Он подошёл ближе и закинул руки за голову, выгибая спину, как сытый кот на солнышке. — Как раз наоборот, всё, что ты говоришь сейчас, ничего не значит, потому что ты достаточно трезва и можешь солгать. — Я больше никогда не буду пить, — простонала Гермиона. — Все так говорят. — Его лицо было как чистый лист, за исключением улыбки, в которой было столько же искренности, сколько у манекена. Он снова был за своей непробиваемой стеной, куда реальность никак не могла попасть. Я тоже хочу там оказаться. Мне кажется, я уже близка к этому. Она прижала ладонь к раскалывающейся голове, надеясь хоть на какое-то облегчение. — Ты знаешь, как приготовить кофе магловским способом? — Вообще-то да, — ответил Малфой. По-видимому, его обязательные занятия по маггловедению включали в себя несколько дней жизни без магии. — Тогда займись этим, и сделай покрепче. И не трогай ничего из того, что не потребуется тебе для приготовления кофе. Я в душ. Гермиона прошла мимо него в спальню и выбрала чистую одежду. Она принесла её в ванную и, заперев дверь, была вынуждена столкнуться наконец с собственным отражением. Её волосы были в полном беспорядке, тушь осыпалась на щёки, а глаза были тусклыми и красными. Её нижняя губа была рассечена, но она думала, что это не было последствием удара; на самом деле для окровавленной губы была куда более ужасная причина, если это вообще возможно. И вероятно, связана она была с зубами Малфоя. Она снова почувствовала тошноту. Ей как раз хватило времени, чтобы схватить с раковины заколки для волос, прежде чем она прижалась к унитазу и желудочная кислота обожгла ей губы. Гермиона спиной прислонилась к стенке ванны, покрытой холодным потом, и пыталась понять, как она могла пасть так низко, и к тому же так быстро. Всё, что она сделала за последнюю неделю, было совершенно не похоже на неё. Особенно последние двадцать четыре часа. Ей казалось, что она превращается в кого-то другого. И Гермионе совсем не нравился этот человек, но с её новой и абсолютно ужасной точки зрения прежняя версия нравилась ничуть не больше. В кои-то веки Малфой оказался прав: у каждого в жизни однажды наступает переломный момент. Все эти годы она толкала себя вперёд по самому логичному пути к своему будущему, не позволяя себе остановиться или свернуть. Когда у неё ещё была такая возможность, она была слишком горда и боялась просить о помощи. И на самом деле не так важно, с чем именно — перепадами эмоционального состояния, Малфоем или любыми другими проблемами. Раньше ей казалось неуместным задаваться вопросом, счастлива ли она, а теперь ответ стал слишком очевиден. Счастливые люди не ищут опасности, потому что им есть что терять. Теперь, когда она прочистила желудок и избавилась от тошноты, пришло время оценить ситуацию более объективно. У неё была волшебная палочка, значит, она могла исцелить себя, и не было совершенно никакой необходимости рассказывать кому-либо о событиях прошлой ночи. Она будет приветлива и дружелюбна с Гарри и Джинни, а они, как всегда, возьмут на себя инициативу в ведении диалога. Завтра утром она отправится на работу и наконец разберётся с делом «Дырявого котла». Но её всё ещё беспокоил Малфой. Гермиона исцелила раны на руках и губах, тщательно почистила зубы и приняла душ. Натянув свежую одежду, она высушила волосы феном, не задумываясь об ионах, и нанесла свежий слой туши на ресницы. Но её все ещё беспокоил Малфой. Когда Гермиона вышла на кухню, он протянул ей чашку кофе, и она посмотрела на неё с подозрением. — Я не знаю, где ты хранишь яд, Грейнджер. — Он чокнулся своей кружкой с её и сделал глоток. Наше здоровье. — То есть ты отравил бы мой кофе, если бы знал? — Этого я не говорил. К тому же держу пари, что у тебя его нет, иначе ты бы уже отравила меня. — Я не могу этого сделать. — Она сжала тёплую керамику обеими руками, вдыхая аромат. — Что бы я делала с телом? — Смотрю, ты всерьёз подумывала меня убить, не так ли? — Малфой ухмыльнулся, а она заметила, что его рубашка все ещё была в пятнах крови. Обычно Гермиона избегала слишком часто смотреть на его лицо, потому что оно её жутко бесило, но сейчас она действительно заметила, что он не брился больше недели. Хотя ему стоило бы это сделать. Его щетина раздражает мою кожу. — Я рассматривала много разных вариантов. — Она протиснулась мимо него, чтобы сесть за стол, и он самостоятельно пригласил себя присоединиться. — Позволь мне уточнить, правильно ли я тебя понял: ты считаешь, что убивать людей, чтобы облегчить себе жизнь, на самом деле является приемлемым вариантом? — Нет. Я не собираюсь никого убивать, всерьёз или как-то иначе. — Она взглянула на время, у неё оставалось всего два часа, и ей будет совершенно нечем поддержать беседу за ужином. Что у меня нового? Что ж, прошлой ночью я чуть не переспала со своим новым соседом по квартире, Драко Малфоем, но потом опомнилась и пнула его в живот, хотя это не значит, что я не хотела, потому что я определённо этого хотела. А когда он рухнул на пол, я слышала, что его чуть не вырвало от удара. — Кто придёт? Я целую неделю избегала реальных дел на своей работе и была настолько не в себе, что даже не могу вспомнить, как использовала ногти, чтобы преподать урок какой-то девчонке за попытку увести человека, который, как я продолжаю повторять, мне не нужен. А ещё мне снятся красочные сны о том, как я разбиваю лицо Рону… — Это не твоё дело. …и я даже не чувствую себя виноватой из-за этого. Но хватит обо мне, как поживает Джеймс? — Вообще-то моё. Это и моя квартира тоже. — Он насыпал немного сахара, который она ему передала, и стал помешивать его указательным пальцем, пока Гермиона уставилась на него, разинув рот. — Вообще-то нет. Малфой положил палец в рот и вылизал его дочиста. — Как ты можешь продолжать отрицать это? Я живу здесь больше недели, я не собираюсь никуда уезжать, и я всё ближе и ближе к тому, чтобы спать в твоей постели, — перечислил он. Она поняла, что он имел в виду нечто большее, чем просто сон. — То, что мы заперты здесь вместе, не делает эту квартиру твоей. Ты все ещё не платишь за аренду. — Я заплачу, как только придумаю, каким образом раздобыть немного денег. — О, она уже слышала это раньше. — На данный момент мы не можем рисковать тем, что мои родители узнают, что я всё ещё жив. — Но мы не можем позволить им думать, что ты мёртв. Я уже говорила тебе, что мы не станем инсценировать твою смерть. — Напрямую нет, я полагаю. Но мы определённо инсценируем мою смерть путем умалчивания о моей жизни. Если только ты не хочешь, чтобы я написал письмо своей семье и рассказал им о недавних событиях? — Нет, — выпалила Гермиона. Нет, нет, нет, так не должно быть. — Тогда будем считать, что ты оказываешь посильную помощь в инсценировке моей смерти. Всё всегда должно быть так, как ночью, когда никого не существует, кроме нас. — Это не так, — она отказывалась рассматривать ситуацию в подобном ключе. Это было уже слишком. Лучше бы вечно была ночь. — Ладно, тогда я полагаю, ты своего рода эксперт по инсценировке смерти, — вздохнул он. — Я не хотел, чтобы какие-либо реальные факты мешали тебе рационализировать ситуацию. — Что, прости? Это ты продолжаешь придумывать фальшивые воспоминания и пытаешься внедрить их в мой мозг. Я даже не до конца уверена, что ты вообще знаком с понятием «реальность», но тем не менее, как я вижу, чувствуешь себя достаточно комфортно, читая мне лекции о фактах и рациональном мышлении! — Она совершенно забыла о своём кофе, который быстро остывал в её руке. — Мои воспоминания не более и не менее фальшивые, чем чьи-либо другие. — Она сделала глоток холодной жидкости, чтобы избавить себя от искушения ответить на подобное заявление. — Итак, кто придёт? — Я уже говорила тебе. Мои друзья. — Какие именно друзья. — Тебе незачем это знать. Ведь ты всё равно снова будешь сидеть в шкафу. — Что ж, я думаю, это действительно необходимо, — храбро ответил он. — Если Гарри Поттер узнает, что я нахожусь здесь, то он непременно разболтает всем, что я жив. Тем более я всё равно не хочу его видеть. — С чего ты вообще взял, что я говорю о Гарри? — Сколько у тебя вообще друзей, Грейнджер? — Это очень грубо с твоей стороны. — Это был просто вопрос. Я имею в виду, что у меня, к примеру, не так уж много друзей, кроме тебя. — Я не твой друг. — И после этого ты называешь меня грубияном? — он вздёрнул брови. — Я просто констатирую факт. Мы не друзья. Он кивнул и забарабанил пальцами по столу. — Понятно. Тогда меня смущает только одно: у тебя есть возможность заставить меня заткнуться, но ты почему-то не делаешь этого. На самом деле она об этом не думала. Это вообще не приходило ей в голову раньше, но и сейчас у неё не было времени размышлять об этом. — Раз уж я не могу избавиться от тебя, то хотя бы получу подобие никудышной беседы. — Ты не хочешь от меня избавиться. — В его глазах светились победа. — Ни капельки. — Я хочу избавиться от тебя больше, чем когда-либо хотела чего-то в своей жизни, — в этот момент она говорила искренне. По правде говоря, это могло быть самой честной вещью, которую она сказала за прошедшие дни. Если бы, конечно, она смогла признать, что говорила не о Малфое. Речь вообще могла идти о чём угодно. — Не забывай, что я всё ещё веду подсчёт. Она залпом выпила остатки холодного кофе. — Я думаю, тебе пора пойти в шкаф. Он тоже добил свою чашку, содержимое которой было, вероятно, ещё холоднее, но гораздо более сладким. — Если это так необходимо. Я бы попросил тебя думать обо мне, сидящем в шкафу, но думаю, в этом даже нет необходимости. Я готова на все, лишь бы думать о чем-то приятном. — Конечно, ведь я бы всё равно не стала этого делать. И я уже доказала это. — Как скажешь. Она с такой силой шарахнула по столу пустой чашкой из-под кофе, что та чуть не треснула, и повела Малфоя обратно в свою спальню. Кажется, он действительно стал проводить там слишком много времени.