Запрещённый приём

Малфой знал что-то такое, чего не знала она. И Гермиона во что бы то ни стало собиралась это выяснить. Если бы это касалось кого-то другого, пусть даже одного из её самых близких друзей, она бы уже ломала голову над тем, как выведать нужную ей информацию. Обычно требовалось лишь немного облегчить им задачу. Гермиона стала довольно искусной, обучившись этому приёму ещё в школе, когда Гарри хранил от неё секреты, словно это было его второй миссией. Существовало несколько основных способов, и самый простой из них заключался в том, чтобы убедить человека не только в том, что он хотел рассказать ей обо всём, но и в том, что это и было его настоящим желанием. Если это не срабатывало, более сложным запасным вариантом оставалось получить информацию таким образом, чтобы человек даже не догадался, что рассказал ей то, о чём не следовало говорить. Обычно она не обманывала своих друзей и такие методы приберегала на крайний случай. Но она верила, что цель оправдывает средства, а действовала она всегда исключительно из лучших побуждений. И кто бы мог со мной поспорить? Гермиона придерживалась мнения, что у каждого человека есть по крайней мере один талант, даже если сам он о нём не подозревает. Её же талантом была обработка полученной информации. Все знают, что я лучше всех во всём разбираюсь. Проще говоря, она очень многие аспекты понимала лучше, чем большинство людей; следовательно, было вполне логично, что она оказывалась посвящена во многие важные детали. Меня столько раз просили «не забыть» — вот я обо всём и помню. По дороге домой она зашла в небольшое кафе в Косой аллее, чтобы немного переварить ситуацию. Она заказала чашечку кофе, села на солнечной стороне и достала блокнот. На пустой странице она записала имена двух своих «подозреваемых»: Малфой и Гойл. Эти двое заключили какое-то соглашение или сделку. А это означало, что у них имелась общая цель. Для достижения этой цели им понадобился некий тёмный магический артефакт или незаконный ингредиент из магазина «Борджин и Бёркс». Чтобы распутать этот клубок, ей придётся начать с самого начала. Итак, какие общие потребности могли быть у Малфоя и Гойла? Гермионе всегда нравилось графически изображать информацию, поэтому она нарисовала круги Эйлера и подписала те их именами. Поскольку она не слишком хорошо знала Гойла, то, размышляя о его потребностях, смогла предположить только две: деньги и разум. Малфою не требовалось ни того, ни другого. Что ж, она уже была в тупике, потому что пересечений у окружностей не было. А ещё в голове без конца вертелись слова Гойла: «Я не могу позволить себе…» В конце страницы Гермиона нацарапала свои выводы: Малфой и Гойл могли покупать абсолютно всё что угодно и с любой целью, после чего один или оба могли планировать, а могли и не планировать отправиться в неизвестном направлении. Пробежавшись глазами по написанному, она со злостью перечеркнула страницу, захлопнула блокнот и одним глотком допила остатки чуть тёплого кофе. В нескольких столиках от себя она заметила двух мужчин, которые явно проводили тут свой обеденный перерыв, и они смотрели на неё как на сумасшедшую. Гермиона возмущённо фыркнула, словно с их стороны даже предположить такое было нелепо. К сожалению, ей некого было винить в этом, ведь в последнее время она тоже замечала за собой некую неуравновешенность. И, считая так, она имела в виду, что и её вины тут тоже не было. Возможно, во всём был повинен Малфой, но она начинала сомневаться и в этом, что, в свою очередь, означало, что у неё, должно быть, имелся какой-то ген сумасшествия, затерявшийся где-то в цепочке ДНК. Гермиона припоминала, что у неё действительно имелось несколько довольно странных тётушек по материнской линии. Так что, вероятнее всего, унаследовала она это именно от них. Деменция не появляется из ниоткуда: семя требовалось посадить, а потом с любовью и заботой взращивать, плюс какой-нибудь сумасшедший садовник должен был периодически появляться и выпалывать с грядки всё здравомыслие. Малфой определённо стал её садовником, но это не означало, что он заронил семя. Хуже того, Гермиона, по-видимому, утратила способность выстраивать аналогии — навык, который всегда её очень выручал. Теперь она просто перемешивала все метафоры, как если бы тексты Фолкнера прокрутили в блендере. В довершение всего двое мужчин продолжали пялиться, а ещё и перешёптывались друг с другом, зудя, как пара пчёл-убийц, обсуждающая нападение. Она, избегая резких движений, притворилась растением и аппарировала обратно к себе в квартиру. Малфой всё ещё был там, что казалось немногим лучше, чем если бы его там не оказалось. Гермиона ожидала, что он будет спать, но вместо этого он сидел на диване и смотрел в окно. — Не могу дождаться, когда мы отсюда выберемся, — сказал он, не потрудившись даже взглянуть на неё. — Я не знала, что у нас были планы куда-то пойти. — Ты же не могла подумать, что мы останемся тут. С чего бы это? — Нам некуда идти. — Мы могли бы отправиться куда угодно, как только всё закончится. И чем бы там было лучше? Она изучающе смотрела на его затылок. Это была не самая худшая идея, которую ей доводилось слышать, но проблема заключалась не в самой идее: дело было в том, что он снова произнёс это «мы». Теоретически, когда всё это закончится (о чём пока не приходилось даже мечтать), каждый из них по отдельности мог бы отправиться куда угодно, но, похоже, он планировал отправиться куда-то вместе. Она не собиралась ничего уточнять, но его фраза прозвучала так, будто он действительно хотел быть с ней даже тогда, когда перестанет нуждаться в её помощи. Это показалось приятной переменой. — Например, куда? — после долгой паузы спросила она. Где может быть безопаснее, чем на самом дне? — Я же сказал: куда угодно. Почему ты никогда не слушаешь? Конечно, тут существовала и другая проблема: даже если он хотел быть с ней, то она не определилась, хотела бы она остаться с ним? Гермиона всё ещё считала его ужасно раздражающим, даже после всех этих недель их плотного общения. С другой стороны, разве кто-нибудь другой в подобных обстоятельствах не начал бы её раздражать так же сильно? Кроме того, быть раздражающим — далеко не самый худший недостаток из всех возможных. Потому что человек мог быть, например, скучным, нуждающимся или глупым, а Малфой не был ни тем, ни другим, ни третьим. У него было множество опасных и ужасных недостатков, но, по крайней мере, он был умён и с ним всегда было интересно. Он повернулся, чтобы взглянуть на неё, потому что она так ничего и не ответила. — Теперь, когда мы друзья, ты должна приготовить мне ужин, — сказал он. — Ты же готовишь для других своих друзей. — В таком случае, тебе следует подумать о том, что ты сделаешь для меня, — отметила она. — Должны же и с твоей стороны быть какие-то дружеские жесты. quid pro quo — Я многое для тебя делаю. Например, я тебя развлекаю. Ты, вероятно, не хочешь говорить о других вещах, которые я тоже для тебя делаю, — многозначительно добавил он, и она попыталась не покраснеть. — Поэтому я не стану ничего дополнительно придумывать. Разве это не заботливо с моей стороны? — Что ты хочешь на ужин? — меняя тему, поинтересовалась она. Раз уж ей всё равно требовалось готовить, так лучше на две персоны. На самом деле, она раньше никогда не готовила ему ужин лишь потому, что он всегда спал в это время. — Обожаю сюрпризы, — сказал он. Гермиона пошла на кухню и повязала фартук, а он сел за стол. — Сегодня я встречалась с Пэнси Паркинсон, — сказала она, достав всё необходимое и поставив кастрюлю с водой на огонь. — Очень прискорбно. — Да, так и есть. Она помолвлена, — добавила она, панируя цыплёнка в муке. — И ты хочешь знать, кто бы мог сделать ей предложение? — предположил он. — Не могу тебя в этом винить. Мне самому её помолвка показалась удивительным событием, хотя не мне такое говорить. Я же нашёл человека, который хочет выйти за меня замуж, а у меня даже нет накладных сисек. Она ухмыльнулась, поскольку он всё равно не мог бы этого увидеть. И потому что это было смешно. — Я думала, что она магическим образом исправила себе только нос. — Она провела год за границей и вернулась с полностью изменившимся телом. Но всем приходилось делать вид, будто она всегда так выглядела. Она даже стала выше на два дюйма. — Любопытно, — протянула Гермиона, чувствуя удовлетворение: у неё не было кольца на пальце или воротника из дохлой птицы, но, по крайней мере, все части тела остались её собственными. Она отделила небольшой кусок сливочного масла, бросила его на сковороду и наблюдала за тем, как он тает. — За кого же она выходит замуж? — Не помню имени, но он был одним из первых спонсоров Блейза Забини. Они встретились на одном корпоративном мероприятии, которое я запомнил только потому, что там произошла довольно комичная ситуация. Пэнси уговорила Гойла, чтобы тот пригласил её в качестве девушки лишь для того, чтобы её представили пожилым волшебникам, на одного из которых она намеревалась переключиться. Её будущему мужу за шестьдесят. — Что ж, не сомневаюсь, что они будут счастливы. — Если ты о Пэнси и её будущих галеонах, то я тоже не сомневаюсь. Они больше не разговаривали, пока Гермиона продолжала готовить. Большей частью она размышляла о том, как ей правильно затронуть интересующую её тему. Она понимала, что расспросы о Гойле и мистере Борджине не дадут никакого результата, но не попытаться не могла. Гермиона поставила на стол две тарелки, села напротив Малфоя и держала вилку над едой, пока он не попробовал. — Почему ты так на меня смотришь? — спросил он. — Вкусно. И ты сама это знаешь. — Вежливо ждать, пока гость попробует первым, — она пожала плечами и принялась резать курицу. — Разве что я не гость, — заметил он. — Я здесь живу, и вежливее было бы наконец признать это. — Я не это имела в виду. — Тогда чего же ты на самом деле выжидала? — Он ел быстро, небольшими кусочками и, кажется, не особенно тщательно пережёвывал. Гермиона же, наоборот, сосредоточилась на том, чтобы пережёвывать каждый кусочек двадцать три или двадцать шесть раз, или сколько там рекомендовалось, чтобы не нарушать пищеварение. — Гойл не сомневается, что ты жив. Он говорит, что совершенно уверен в этом. — О, ты разговаривала с Гойлом? Как у него дела? — Он расстроен, в основном из-за тебя. Откуда он знает, что ты жив? — Он не знает. Просто ему так кажется. Я понимаю, почему он так считает, но гарантирую, что у него нет никаких доказательств. Он просто зол, потому что теперь я не смогу ему помочь. — Не сможешь помочь в чём? — Она сжала вилку, размышляя о её остром и тупом конце. — Почему ты не можешь просто оставить эту тему? Моё общение с Гойлом подошло к концу, и он достаточно скоро это переживёт. Самое забавное — он единственный, кто знает о моих привычках и планах столько, что мог бы выяснить, что со мной случилось, если бы только мог сложить два и два. Если бы вас с Гойлом поменять местами, то ты бы меня нашла. Гермиона подвигала вилкой еду по тарелке, несколько раз ткнула в курицу ножом, но всё равно чувствовала, что закипает. — О чём ты? Хватит ходить кругами! Что вы с Гойлом покупали? И что вы планировали сделать? — Я всё ещё пытаюсь до тебя донести, что это не имеет значения. Но если тебе настолько интересно, ты можешь и сама разузнать. Весь вопрос лишь в том, чтобы перехитрить Гойла, и не говори, что ты не можешь этого сделать. Очевидно, что он уже рассказал тебе слишком много, что меня ни капли не удивляет. — Он сказал, что ты предал его. — Если бы ей удалось разозлить Малфоя, то на эмоциях он мог бы хоть что-нибудь выдать, но этого не произошло. А пока он был спокоен, то мог с одинаковым выражением лица рассказывать ей о чём угодно. — Вовсе нет. Это можно было бы посчитать предательством, если бы я, не сказав ему, планировал здесь оказаться, но всё это стало просто счастливой случайностью. По мнению Гермионы, ни при каких обстоятельствах невозможно было назвать этот несчастный случай «счастливой случайностью». — Значит, твоё предательство заключалось в том, что ты его бросил? — Нет, моим предательством было исчезнуть без него. Может быть, разница не особо заметна, но мне кажется, что это существенное отличие. Видишь, я так и сыплю подсказками. Разве это не великодушно с моей стороны? — Ты исчез без него, — размышляя, повторила она. — Значит, вы оба хотели куда-то уехать? Вам было важно отправиться туда вместе? — Нет, потому что этого не произошло, — объяснил он. — А ничего из того, что не произошло, и не должно было случиться. Потому что уже прошло время, когда это было возможным. — Что вам понадобилось в лавке «Борджин и Бёркс»? — спросила она, кажется, уже в сотый раз. Гермиона очень старалась, чтобы в её голосе не слышалось отчаянья. — И куда вы собирались отправиться? — Никуда, потому что нигде всё не сложилось бы так хорошо, как здесь. Грейнджер, теперь, возможно, мы все извлекли ценный урок: счастье за деньги не купишь. — Он снисходительно улыбнулся, и ей захотелось воткнуть вилку ему в горло. — Не думаю, что извлекла хоть какой-нибудь урок, но, видимо, действительно следовало, и тогда ничего бы из этого не произошло. — Она попыталась увидеть хоть что-то поучительное в этой ситуации, но ей на ум приходило только: «Никогда не помогайте умирающему». Что звучало неправильно. Может быть, вернее было сказать: «Не разговаривайте с незнакомцами»? Но Малфой не был незнакомцем, хотя вначале она приняла его за незнакомца, но всё равно заговорила. Вот оно! Её подвели детсадовские истины. — Зачем ты приготовила на две персоны, если всё равно не собиралась есть? — спросил он. — Думала, что проголодалась, но теперь понимаю, что ничего не хочу. — Означает ли это, что ты отказываешься и от попыток разгадать этот большой секрет, который кажется тебе таким важным? — Нет. — Она просто взяла перерыв. Кусочки головоломки уже можно было пытаться собрать воедино, но если она сейчас слишком зациклится, то дойдёт до ручки. Словно этого ещё не случилось. — Что ж, прелестно. Как я уже говорил, я большой поклонник твоего неуёмного бараньего упрямства. — Спасибо, — сквозь зубы процедила она. — Но я не могу сказать, что мне нравится твоя неспособность отвечать на прямые вопросы. — Не помню, чтобы ты задавала мне такие вопросы. Большинство вопросов имели косвенный характер. — Отлично, вот тогда тебе вопрос: что вы с Гойлом покупали в «Борджин и Бёркс»? — спросила она, снова ступая на этот путь. Казалось, он на секунду задумался над её словами и в кои-то веки стал тщательно пережёвывать пищу. — Признаю, этот был довольно прямым. — Что ж, моя гипотеза доказана, — сказала она, проклиная себя за то, что возлагала хоть какие-то надежды на эту попытку. — Да, мне придётся признать твою правоту. — Я не хочу, чтобы ты признавал мою правоту. Я хочу, чтобы ты ответил! — Она снова ткнула ножом в курицу, в которой к тому моменту уже были заметны дыры. — Тебе следует поесть, — сказал он, указывая вилкой на её тарелку. — А ещё я заметил, что у тебя новые тарелки. Они кошмарны. На его лице не отразилось ни одной эмоции; почти всегда он казался до ужаса безмятежным. И Гермиона продолжала подозревать, что он устраивал всё это нарочно, просто ради забавы. Он умел во многом замечать иронию, что, как ей казалось, было их общей чертой. Она засунула в рот большой кусок курицы и прожевала его, а потом ответила: — Что ж, а мне они нравятся, и мне плевать, что ты о них думаешь. — Это не так. Сейчас ты считаешь эти тарелки более уродливыми, чем десять минут назад. Она начала жевать ещё один огромный кусок. Конечно, он был прав — она больше не могла даже смотреть на свою тарелку. — Нет, они мне всё ещё нравятся, — солгала она. Справившись с большей частью порции, она повозила остатками яичной лапши по тарелке, создавая ею различные узоры. — «Можно попытаться скрыть худшие части этого орнамента, но не думаю, что получится». — Я знаю, чего ты добиваешься. Ты хочешь спровоцировать меня разбить ещё один набор тарелок. Его рука на полпути ко рту замерла, и он улыбнулся. — Ты не можешь винить меня за эту попытку. Гермиона с лязгом воткнула вилку в последний кусок птицы и немного неловко запихнула его в рот, доедая целиком. — Я во многом могу тебя винить. — И я даже не возражаю, потому что ты знаешь, что не во всём из этого я виноват. — Но бывает, что ты виноват. — И это правда, но, скорее всего, не в тех случаях, о которых ты думаешь. — Он доел макароны и отодвинул тарелку. — Мне больше нравится завтракать с тобой, чем ужинать. — Почему? — Не знаю. В ужине есть что-то завершающее и подводящее итог — что-то в этом роде. Грейнджер, притворись, что я сказал что-то значимое, ладно? Солгу тебе ещё раз, почему бы и нет? — Конечно. Это полная бессмыслица. — Ей удалось запихнуть остатки лапши в рот и проглотить их. Она поднялась и начала убирать посуду в раковину, чтобы поддержать иллюзию нормальности. Она отдраивала сковороду, на которой жарила курицу, не обращая внимания на его комментарии, пока не воцарилась уютная тишина. — Обычно, когда готовит один человек, мыть посуду — работа другого. — Я думал, что я гость. — Мы выяснили, что это не так. — Ну, я не знаю, как мыть посуду твоим способом. Почему бы тебе не использовать магию, как это делают все нормальные люди? — Полезно время от времени делать что-то своими собственными руками, и это не так уж сложно. Подойди, я тебе покажу. — Она продолжала мыть посуду, услышав, как он отодвинул стул и сделал несколько шагов к ней. Гермиона передала ему тарелку и губку, он неохотно взял их и с презрением взглянул на неё. — На губке уже есть средство. Так что просто три ею тарелку, пока она не станет чистой, а затем сполосни в тёплой воде. — Это мерзко, — сказал он, состроив гримасу. Он сжал губку между большим и указательным пальцами, словно держал дохлого жука. Для Гермионы это было очень обидно. — И всё равно тебе придётся помыть посуду. У меня нет никаких домовых эльфов. Он принялся неуклюже тыкать губкой в тарелку. Но довольно быстро прекратил и пожал плечами. — Видишь? У меня не получается. Просто я, как и ты, не был создан для мытья посуды. — Любой может помыть посуду, — резко ответила она. — Это элементарно. — Нет, я считаю, что другие люди должны заниматься такими вещами. — А я считаю, что тебе следует лучше стараться. Она сделала воду погорячее, переключила кран на разбрызгиватель и быстренько начала споласкивать кастрюлю. Но Малфой так и не шелохнулся, поэтому Гермиона повернулась и обвиняюще на него посмотрела. Он демонстративно разжал пальцы и уронил тарелку, та разлетелась у его ног на мелкие осколки. Это уже не казалось таким приятным, когда кто-то другой бил посуду. Секунду Гермиона в шоке смотрела на это зрелище, затем снова взглянула на него, а он снова пожал плечами, и она воспылала гневом: — Да что с тобой не так?! — практически рыча, выкрикнула она. Гнев становился для неё рутинным; он в значительной степени заменил ей страх, что само по себе казалось неправильным. Ей трудно было определить, какая из двух этих эмоций хуже — но гнев, по крайней мере, помогал добиваться цели. — Тарелки — скучные, а мытьё ещё хуже, — сказал он. — Я пытаюсь избавить тебя от всех скучных вещей, а ты даже не ценишь этого! — Тарелки нормальные, а мытьё приводит к чистоте! Почему этого ты не можешь оценить? — Для весомости своих слов она стукнула кастрюлей о край раковины, и вода, намочив её руку, выплеснулась на столешницу. Малфой придвинулся ближе, и она поняла, что аэратор на кране всё ещё включён, поэтому направила шланг ему в лицо. — Чёрт, горячо! Он отшатнулся к столешнице, пытаясь руками защититься от воды. Она направила струю прямо на него, заливая одежду, и тогда он метнулся к ней и вырвал шланг из её рук. Прежде чем она успела отступить, он схватил её за шиворот, как котёнка, и обдал водой с самой макушки. Она кричала и пыталась его расцарапать, но он сумел отстраниться. Горячая вода струилась по волосам и лицу, заливая глаза, нос, рот и уши. Гермиона ничего не видела и не слышала и едва могла дышать. Она почувствовала его руку в районе поясницы, и ей показалось, что она всплывает из глубин Тёмного озера. Её волосы наверняка были похожи на водоросли, так что эта метафора имела двойное значение, она на секунду отвлеклась и успела мысленно поздравить себя, а потом продолжила сопротивление, размахивая руками в его направлении. Вода стекала по одежде и собиралась в лужу у ног. Гермиона безуспешно попыталась обеими ладонями протереть лицо, а затем предприняла ещё одну попытку — оттолкнуть его. Но и в этот раз у неё не получилось. Она слышала, как Малфой смеялся над её усилиями, но ей в конце концов удалось поднырнуть под его руки и выключить кран. Он в замешательстве смотрел на распылитель. Гермиона толкнула его снова к столешнице, с хрустом наступая на осколки, и упёрлась руками в его плечи. — Ты не имел права бить мою посуду, — восстанавливая дыхание, сказала она. Она оторвала от него одну руку, чтобы откинуть с лица мокрые волосы. Тушь безбожно щипала глаза, но она изо всех сил старалась поддерживать зрительный контакт. — Ты не имела права ошпаривать меня кипятком, — возмущённо возразил он, отряхиваясь, словно кот, наступивший в лужу. Он выплюнул немного воды в раковину и вытер нос тыльной стороной запястья. — Я тебя не ошпаривала. Вода даже не была настолько горячей. Ты должен починить тарелку, и на этот раз я не собираюсь разбивать остальные. — Волосы противно липли к шее, сколько бы раз она ни пыталась их поправить, а в туфлях при каждом движении неприятно хлюпала вода. Он с удивлением посмотрел на разбитую тарелку; с его волос сорвалось несколько капель. — Разве это не у тебя волшебная палочка? Ах, ну да. Когда-нибудь она бы о ней вспомнила. Гермиона достала из кармана волшебную палочку и восстановила тарелку, а затем высушила их обоих. Малфой тут же начал поправлять одежду, отряхивая её с видом собственного превосходства, словно он был выше ребячества, которое тут только что творилось. Гермиона ни на секунду не купилась на его фарс: он жил ради подобных физических столкновений. Сейчас она почувствовала себя слишком вымотанной, чтобы продолжить мыть посуду руками, поэтому магией очистила всё, что оставалось в раковине. — Видишь, насколько это удобнее? Почему бы с самого начала так не сделать? — спросил он, указывая одной рукой на тарелки, а другой поправляя причёску. — Я говорила тебе, что иногда полезно делать что-то собственными руками. Это лениво — пользоваться лишь магией. — Ну, бессмысленно натирать их этой штукенцией с мылом. Я сомневаюсь, что таким способом можно хоть что-то очистить. Он опёрся спиной о стену и рассматривал свои ногти. У неё перехватило дыхание от долгого молчания, и она чувствовала себя странно разочарованной оттого, что всё закончилось. Гермиона посмотрела по сторонам около раковины: там больше не было никаких следов борьбы, что теперь показалось скучным. Минуту назад всё было гораздо веселее. Возможно, мытьё посуды — бессмысленное занятие, раз она всё равно потом испачкается и рано или поздно разобьётся. Более того, было бессмысленно заканчивать бой, если они не выяснили, кто победил. Гермиона взяла одну из чистых тарелок с сушилки и повертела в руках, отмечая, как капли воды скатываются, огибая поверхность. Что было наглядной демонстрацией гравитации и особенностей молекулярной структуры воды. Она размахнулась и ударила тарелкой об пол, снова создавая на полу целый веер осколков. Она улыбнулась, глядя на них: такая картина намного лучше подходила к атмосфере в её квартире. Теперь не было никакого смысла отрицать, что тарелки больше нравились ей разбитыми. — Грейнджер, ты такая странная, — сказал Малфой. Она ухмыльнулась ему, не совсем понимая, был ли он впечатлён или сказал фразу с отвращением. — Не думаю, что когда-нибудь смогу понять тебя. Что ж, возможно, когда-нибудь и да, но это означает, что у нас ещё много времени впереди. Она игриво пнула несколько осколков. А он прижал её к раковине, когда потянулся и схватил другую тарелку у неё из-за спины и перебросил ту через плечо. Тарелка упал на пол, издавая радостный лязг. — Хорошо, что я здесь и могу помочь тебе бить посуду, — сказал он, а затем поцеловал её. Они, хрустя осколками под ногами, преодолели путь по лужам и битой керамике, миновали дверь кухни, прошли по коридору. Он двигался вперёд лицом, а она — спиной. Малфой снял с неё одежду ещё до того, как они добрались до её спальни. Гермиона в отместку сбросила всю его одежду с кровати. Солнце уже село, в темноте она снова что-то почувствовала и перестала думать. Когда час спустя они лежали бок о бок, Гермиона отметила, что идёт дождь. Малфой уже спал, но она ещё бодрствовала, наблюдая, как капли параллельными линиями стекали по стеклу. Она представила, как могла бы разбить это окно, прыгнуть вниз и полететь, но в этот момент её веки потяжелели и опустились.

***

Гермиона оказалась в серой комнате и подумала, что тут приятнее, чем в белой. Теперь вокруг было не так стерильно, а двери изменились на чёрные с серебряными ручками. Однако косметический ремонт помещений не поменял игры, поэтому она открыла чёрную дверь и приготовилась. За ней никого не было. В новой комнате стены оказались темнее, а дверей — больше. Гермиона снова выбрала одну и открыла. Ничего. Она продолжала дёргать ручки и распахивать двери, пока вокруг не стало так темно, что она уже ничего не могла разглядеть. Кроме того, постоянно становилось всё теплее и теплее, словно она приближалась к пышущему жаром логову огромного и неизвестного зверя. Ручки обжигали, но она всё равно лихорадочно шарила по стенам, открывала всё новые и мчалась вперёд, пока не нашла ту, под которой плясали языки пламени. Её колени подогнулись, и она не смогла устоять на ногах, а коридор становился всё длиннее и длиннее, пока она на локтях ползла вперёд в самое пекло. И вот она уже почти смогла дотронуться до… Раздался такой громкий звук бьющегося стекла, что зазвенело в ушах. Она проснулась, на этот раз по-настоящему, села в постели и уставилась на дверь шкафа. Монстр из сна не смог бы разбить стекло, в отличие от детей, но они уже не спали и детей у них не было. Была только одна вещь, которая могла бы издать подобный звук. Гермиона вырвалась из объятий Малфоя и, спотыкаясь, поднялась с кровати, сжимая одной рукой простыню, а другой — волшебную палочку. Она всё ещё не могла ничего слышать, поэтому не догадывалась, что он идёт за ней, пока он не сжал её плечо, когда она уже стояла перед чёрной дверцей шкафа, и не развернул её лицом к себе. Его губы шевелились, но было непонятно, что же он говорит. Казалось, он снова и снова повторял одни и те же слова, делая паузы, но она не отвечала. Постепенно помехи в её голове стали рассеиваться. — Да что с тобой? Ты что, не слышишь? Не открывай эту дверь! Она наклонила голову, пытаясь понять, что он имел в виду. Всё вокруг было дверью. Она отвернулась и открыла ту, что вела в шкаф. На полу ничего не было, и ей требовалось открыть ещё одну дверь, прежде чем она увидит это. — Не смотри туда, Грейнджер! Я серьёзно! Она подняла волшебную палочку, и он сильно сжал её плечо. — Не смотри туда! Она нетерпеливо стряхнула его руку и подняла вверх половицы. — Стой! Боковым зрением она заметила, что его рука поднялась, как будто он снова собирался схватить её, но половицы взметнулись вверх прежде, чем он успел это сделать, и они оба замерли. Доски зависли над проёмом в форме могилы, и время, казалось, тоже остановилось. Гермиона не думала, что оно когда-нибудь сможет восстановить свой бег, но, к сожалению, это произошло. Их ребёнок лежал на земле среди осколков разбитой банки. В лунном свете его едва удавалось разглядеть, и ей на секунду показалось, что они смотрят друг на друга — Гермиона Грейнджер и миниатюрный, почти свежий труп Малфоя, — но потом она вспомнила, что у него нет глаз. У этого маленького везучего ублюдка не было глаз. Что ж, она не до конца осознавала, как оно сюда попало, но это явно следовало уничтожить. В ушах снова усилились помехи, и среди этого шума начинало казаться, будто в спальне присутствует ещё один человек, что было абсурдным. Рука снова опустилась ей на плечо, и она взглянула на неё. — Его нужно убить, — объяснила она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Он уже мёртв. — Она проследила взглядом вдоль по руке, пока не вспомнила, чья она. — Значит, у тех, кто пытался в первый раз, получилось не очень. Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам, — сказала она. Он долго молчал, его рука всё крепче сжимала её плечо, пока он в шоке и с отвращением смотрел на этого ребёнка. — Да что с нами такое?! — наконец спросил он. — Это худшее, что кто-либо когда-либо делал, и мы это сделали! Грейнджер, ты всё время была права. Мы сумасшедшие! Мы окончательно рехнулись! — он замолчал и потряс её для пущей убедительности. Так как она уже не очень крепко стояла на ногах, то плавно раскачивалась в такт его движениям. — Разве сейчас не самое подходящее время, чтобы это установить? — с горечью спросила она. Гермиона смотрела на живого Малфоя, но всё ещё чувствовала присутствие другого. — Почему мы не могли поступить ответственно и обратиться в больницу Святого Мунго, прежде чем начинать вырывать зубы? — Поэтому я и просил тебя не смотреть. Всё могло получиться, только если бы мы никогда этого не увидели, особенно я. Я имею в виду, что это мой труп! Грейнджер, вот как будет выглядеть моё тело после смерти! Ну, если меня перед этим уменьшат или что-то в этом роде. Кроме того, мы вырвали лишь один зуб, — абсурдно добавил он. — Я собираюсь его убить, — повторила она. Она жалела, что увидела это, но, по крайней мере, сейчас было темно. А это означало, что в кошмарах, которые теперь наверняка станут её мучить, всё будет нечётко или менее детально. — Прежде чем оно убьёт нас? — Оно не может убить нас, — убеждённо заметила она. — Оно уже мертво. — Именно это я и пытаюсь до тебя донести! — Ну, тогда, я думаю, мы пришли к соглашению! — Да, все трое! — Он наконец убрал руку с её плеча, по-видимому, чтобы взмахнуть ими. И тут она вспомнила, что он был голым. — Итак, мы собираемся его убить, — ещё раз неуверенно повторила она. Её рот так долго оставался приоткрытым, что она почувствовала, как стали подсыхать зубы, и теперь ей приходилось концентрироваться на том, чтобы неловко отводить взгляд от тела Малфоя. Роговица глаз тоже подсыхала. Гермиона постоянно забывала моргать. — Нет, это не то, к чему мы пришли, но, вообще-то, да, чёрт возьми, сделай это уже наконец! — он замолчал, его глаза округлились, когда он рассматривал собственные останки. — Чёрт! — повторил он для пущей убедительности. Гермиона повернулась и направила палочку на незваную сущность. Она выбрала заклинание Мощного очищающего пламени, и вскоре эту тварь охватило языками холодного синего огня. Они взметнулись по всему её шкафу, но сожгли только труп. Комнату заполнила ужаснейшая вонь, хуже которой она никогда не чувствовала. Они смотрели, пока всё это не сгорело дотла. Когда последние вспышки света померкли, она наложила Репаро на осколки, и те снова собрались в полностью целую банку. Из всех бессмысленных вещей починка её банки возглавляла список, но так было правильно. Вот почему сейчас это казалось настолько неуместным: если человек делает только один правильный поступок в день, то он обязательно будет выделяться. Она выдохнула, и повисла тишина, такая долгая, что начинало казаться, что никогда больше не раздастся ни звука. — И что мне теперь делать? — спросил Малфой, напугав её. — А раньше что ты собирался делать? — Не знаю. — Тогда хуже не стало. — Мне стало намного хуже, Грейнджер, — сказал он. — Меня стало меньше. Меня тоже стало меньше, но я не жалуюсь. Так ходить легче. — Прости, — сказала она. Это казалось уместным, но на самом деле она не знала, за что извиняется. — Нет, скажи, что мне делать. — Почему бы тебе не разобраться в этом самому? Я даже не представляю, что мне делать, а для меня это более приоритетный вопрос. — Ты хочешь, чтобы я остался здесь или нет? — спросил он. — Я не знаю, — призналась она. Она в тусклом свете смотрела на него, и на этот раз его лицо не выглядело безмятежным. Он был в замешательстве и, возможно, даже рассержен, и это расстроило её сильнее, чем она могла подумать, но она всё равно не знала, что тут можно сказать. Он взглянул на банку, а затем снова на неё. — Не думаю, что сейчас этого достаточно, — сказал он, как будто отчитывая её. — Я это, пожалуй, засчитаю. — В качестве чего? — В качестве «проваливай». — Теперь он определённо злился, и ситуация начинала от неё ускользать. Единственное, за что она могла уцепиться, была её простыня, тонкая и бесполезная. Но она не могла схватиться за него. Во всяком случае, не руками. — Я не говорила тебе проваливать, — в отчаянии возразила она. — Я сказала, что не знаю. — Что ж, может быть, теперь, когда ты добралась до волшебного числа, ты будешь знать. Она открыла рот, чтобы снова возразить, но он шагнул к ней и ни с того ни с сего поцеловал, как раз в тот момент, когда она подумала, что ей можно уже и не смущаться. Гермиона попыталась обнять его, но он отступил. Она замерла, как статуя богини в каком-нибудь древнем храме, прикрывая грудь простынёй. Время ускорялось, как бы компенсируя тот момент, когда оно замирало. И она была полна решимости снова замедлить его. Если бы она перестала дышать, то, возможно, этот момент продлился бы на несколько дополнительных секунд дольше. Шестьдесят одну было бы неплохо. Она не просила многого. Малфой подобрал с пола свои вещи, оделся и прошёл по коридору в гостиную. Она как тень следовала за ним на расстоянии нескольких шагов. Он остановился перед дверью и без проблем дотронулся до ручки, поскольку Гермиона по собственной глупости позволила ему до всего дотрагиваться. Он задержался там, и она плотнее запахнула на себе простыню. — Ты сказала мне уйти, а я должен делать всё, что ты говоришь, — сказал он и выдержал паузу. — И ты можешь сказать это, когда будешь готова, только не жди слишком долго, — закончил он, по-прежнему не оборачиваясь. Гермиона так сильно сжала кулаки, что ногти впились в ладонь. Слова вертелись у неё на кончике языка, но она не могла их произнести. Теперь это она думала на мёртвых языках. Бессмысленные слоги, слова задом наперёд и цепочки согласных без гласных, рун, цифр и восклицательных знаков мелькали в её голове. Её мысли становились всё громче и громче, но он не мог их услышать. Он открыл дверь, вышел и закрыл её за собой. Она простояла около пяти минут в тишине, уставившись на другую дверь. Гермионе потребовалось примерно столько же времени, чтобы закипеть, как и кастрюле с водой. — Что сказать?! — закричала она в пустоту квартиры. — Что ты хочешь, чтобы я сказала? У неё закончились слова, но не закончился крик, поэтому она вопила, пока у неё не потемнело в глазах и ей не потребовалось остановиться и отдышаться. Она плюхнулась на диван — от него пахло Малфоем. До этого она даже не осознавала, что ей известно что-то о запахе Малфоя. От дивана пахло как от помешанного психа с заразным случаем анархичной лихорадки, а ещё её шампунем. Казалось, Гермиона целыми днями могла только тем и заниматься, что покупать отдельный шампунь для нахлебников-соседей по комнате, но они всё равно продолжали бы пользоваться её шампунем. За последний месяц она редко оставалась одна и уже отвыкла от этого, к тому же всё произошло так быстро. Что ещё важнее — или, может быть, это вообще не имело никакого значения — что же скажет Малфой, когда его спросят, где он был всё это время? Станет ли он врать ради неё? Сможет ли он соврать? Что, если ему дадут сыворотку правды? Беспокоило ли её, если остальные обо всём узнают? Да, беспокоило, но это касалось только двух её друзей. А незнакомцы всего мира могли думать всё что им заблагорассудится. Она смутно осознавала, что утром, когда снова сможет лучше соображать, поменяет своё мнение, но сейчас это было неважно. Она не представляла, который сейчас час, но отчетливо понимала, что не может больше ни секунды оставаться в своей квартире. Казалось, что она могла бы исчезнуть, просто раствориться. И все бы тогда стали спрашивать: «А где Гермиона? Она так и не закончила это исследование, а мне нужно ещё море советов, которые и дальше можно игнорировать!» Ну, всё не совсем так. Только некоторые люди сказали бы это, а другие спросили бы: «Где мисс Грейнджер? Она сказала, что к понедельнику примет решение по делу о наблюдении за высыханием краски на траве, а мы ещё даже не просмотрели файлы о том, с какой скоростью сохнет эта краска! Или: «Где эта пташка из Золотого трио? Она обещала выступить на торжественном открытии, если она не появится, то это плохо скажется на бизнесе». Двое спросят: «Где наша сестра?» И только один: «Где Грейнджер? Она ещё этого не сказала». Кругом одни хорошие вопросы. Действительно, где же была Гермиона? Ну, она собиралась оказаться в гостиной Гарри и Джинни и, скорее всего, разбудить их ребёнка.