Запрещённый приём

Детеныши деревьев выглядели неважно. Они были уродливее человеческих младенцев, но всё же не такими уродливыми, каким оказался ребёнок Гермионы. Как она и предполагала, его образ остался запечатлён на подкорке, но она надеялась, что со временем он сотрётся из её памяти. Это было самым отвратительным из всего, что ей доводилось видеть, а она была ветераном войны, что уже говорило о многом. В маггловском парке у входа на Косую аллею высадили целый ряд хлипких саженцев, но они были слишком малы, чтобы ей удалось определить, что это за деревья. С другой стороны, Гермиона ничего не знала о деревьях на любой стадии роста, так что это было всего лишь оправданием, которое она себе придумала. На самом деле то, что она не могла определить вид этих саженцев, не имело никакого значения, но любое незнание причиняло ей дискомфорт. Люди самым неприличным образом пялились на неё, но, по крайней мере, ей не свистели, как это делали рабочие, занимавшиеся высадкой деревьев. Раскопав землю, они на своих пищащих погрузчиках отъезжали за саженцами, забирали их, медленно возвращались к ямам и укладывали туда деревца. Они присыпали лунки опилками, хлопали по ним и снова подгоняли погрузчики, пока Гермиона в своей устрашающе-злодейской мантии стояла и смотрела. Она была леди ночи, совершенно неуместной как в маггловском Лондоне, так и на фоне обычных повседневных хлопот. Сейчас она уже не собиралась идти в Лютный переулок по целому ряду причин, которые сама себе недавно придумала. Когда Гермиона вышла из камина, то за прилавком «Дырявого котла» она увидела Ханну Эбботт и уже собиралась помахать ей, но вовремя вспомнила о своей маскировке. Ханна упёрла руки в бока и с подозрением уставилась на неё. Гермионе самое место было в захудалом переулке с мусорными баками, куда выбрасывали отходы и обломки артефактов Тёмной магии и где могла бы оказаться и поддельная безглазая голова Драко Малфоя, если бы всё сложилось по-другому. Она думала о тех мусорных баках в Лютном переулке, когда стояла в зале с камином, а люди проталкивались мимо неё, не утруждая себя извинениями. Одни и те же баки стояли там всегда — может быть, сотни лет, и их никогда не меняли и не чистили. Вероятно, никто даже не заглядывал в них, и ей было интересно, что могло бы находиться на дне каждого из них. По прошествии нескольких столетий настоящая отрубленная голова без детального изучения не сильно отличалась бы от заветрившейся жареной индейки. Она думала о древнем мусоре, о Ханне Эббот, которая не переставая смотрела на неё, а потом вспомнила о Гойле. Что-то щёлкнуло в её голове, и она пошла в направлении, противоположном тому, куда изначально собиралась. Вместо того чтобы отправиться в место, где она идеально вписывалась бы в окружение, например, в Лютный переулок, она хотела ещё глубже погрузиться в мир, в котором казалась бы чужой. Она хотела как можно больше выделяться, пока выясняла, есть ли где-нибудь подходящее место для кого-то вроде неё. Ей всё равно требовалось время, чтобы обдумать, что говорить в «Борджин и Бёркс», во всяком случае, так она поначалу считала, но чем больше она об этом думала, тем меньше её это волновало. Её больше заботили деревья, высаженные в маггловском парке, поскольку они, по крайней мере, были живыми. Ощущение собственной неуместности казалось странно успокаивающим. Сохранялся баланс между людьми, которые пялились на неё, и людьми, которые изо всех сил пытались не смотреть. Дети всегда смотрели, за это они Гермионе особенно нравились. Поэтому она из-под капюшона улыбалась этим детям, что заставляло их отводить глаза. Улыбающиеся тёмные фигуры были более жуткими, чем сердитые, Гермиона по собственному опыту знала об этом. Возможно, после возвращения Малфоя Гойл решит, что их план, каким бы тот ни был, снова в действии, хотя ей начинало казаться, что такого не будет. Она достаточно хорошо знала Малфоя, чтобы предположить, как тот станет себя вести (а это был навык, которым немногие могли похвастаться), и она была почти уверена, что он подождёт её следующего шага, прежде чем совершить какой-нибудь опрометчивый поступок. Если она ошибалась в этом, значит, она ошибалась и во всём остальном, а тогда было неважно, в чём заключался план Гойла. А ещё ей пришло в голову, что это не её задача — распутывать нити его будущего, как мог бы выразиться он сам, и теперь её совсем не беспокоило, что она была согласна с его концепцией. Она продолжала размышлять над тем, всегда ли они думали одинаково или это недавние изменения. А это в свою очередь заставило её задуматься, что бы она делала во время войны, если бы оказалась на его месте, поскольку всё так или иначе возвращалось к войне. Война была точкой отсчёта для каждого из них и в то же время равно удалённой от каждого. Это придавало некую гармонию всему происходящему. Словно они были на разных нитях паутины: если что-то сталкивало их с Малфоем, два импульса спускались по шёлковым нитям сквозь время и пространство, чтобы встретиться посередине. На его месте она бы сошла с ума? Да, определённо. Вычеркните этот вопрос из списка. Всё, конец связи. Будь она на его месте, встала бы она на сторону Ордена? Теперь она не была так уверена. Людям легко считать, что в любой ситуации они бы поступили правильно, они считают так в основном потому, что не попадали в эти ситуации. Например, если бы кто-то с подробностями услышал всю грустную историю, которая произошла в квартире Гермионы с Малфоем, то он мог бы весьма самодовольно считать, что справился бы лучше. «Я бы сдал его властям», — сказали бы одни. Или: «Я бы не стал создавать труп». Кто-то может просто говорить, что он никогда бы не отрезал кому-то палец, особенно проводя операцию на диване, и не использовал бы костную ткань и ноготь для Тёмной магии, но на практике избежать всего этого оказывается сложнее. Теперь, когда она прошла через всё это, ей нужно было двигаться вперёд, а «Борджин и Бёркс» спокойно мог остаться в прошлом. Можно было придумать что-то получше, чем она могла бы заняться в свободное время, пока ждала, что произойдёт дальше. Если ей в конечном счёте удастся вернуть Малфоя, то она сможет напомнить, что он её должник, и, просто ради любопытства, заставить его рассказать все свои секреты. Если она никогда не сможет его вернуть, тогда эта тайна не будет иметь для неё никакого значения. На улице темнело, и небо выглядело так, словно собиралось пролиться дождём, поэтому она снова направилась в сторону парка. Рабочие ушли, а весь ряд деревьев был посажен. Гермиона вернулась на Косую аллею. Через камин она перенеслась в свою квартиру, где сбросила мантию, взяла пижаму и запасную одежду, после чего снова отправилась в дом Поттеров. Джинни и Джеймс ушли, а Гарри сидел один перед телевизором. Он пригласил её присоединиться. Гермиона взглянула на экран. Он смотрел сериал «Красиво жить не запретишь», но она была не в том положении, чтобы высмеивать его за это. Шла серия, в которой Пэтси и Эдди попали в больницу, и, когда Гермиона села на диван, они как раз выходили из машины скорой помощи. — На самом деле я никогда не смотрел этот сериал, — сказал Гарри, — но видел эту серию уже три раза. Она боковым зрением посмотрела на него, он выглядел усталым, но довольным. Как мог бы выглядеть человек, наслаждающийся возможностью расслабиться после тяжёлого, но успешного трудового дня, совсем как те, кого показывают по телевизору. — Кажется, так и бывает, — согласилась она. — Можно практически не смотреть сериалы, но когда они попадаются, то всегда на известном тебе моменте. — И обычно это самый дурацкий момент из всех, — пожаловался он. Гермиона услышала, как он вздохнул и пересел поудобнее, поэтому она решила, что они на некоторое время закончили разговор. Она и забыла, каково это — чувствовать себя так комфортно рядом с кем-то. Было приятно снова погрузиться в это состояние. Но стоило признать, что это было ровно настолько же скучно. В такие моменты, как сейчас, она вспоминала свою занозу в боку. — Значит, ты всё ещё злишься на Рона? — через несколько минут спросил Гарри, совершенно ни с того ни с сего. Она искоса взглянула на него, но он продолжал смотреть прямо в экран. — Немного. Не так сильно, как раньше. — Гарри кивнул, но больше ничего не сказал, и она предположила, что он услышал об этом от Джинни. Каждый раз, когда она представляла лицо Рона, ей всё ещё хотелось врезать по нему кулаком, но такие мысли приходили теперь не так часто. Теперь это не воспламеняло её кровь, как раньше, и было облегчением сказать вслух, что она сердится на него. Она имела право сердиться на него. Она уже несколько раз смотрела «Красиво жить не запретишь», но осталась вместе с Гарри и досмотрела серию до конца, после чего отправилась спать. Когда они поднимались по лестнице, она сообщила, что это будет последняя ночь, которую она проведёт здесь, с чем он неохотно согласился. Утром ей предстояло отправить своего босса в отставку, о чём было страшно даже подумать, поэтому она и не стала этого делать сегодня. Когда она в очередной раз легла в постель гостевой спальни, то к ней пришло неприятное, но довольно занятное осознание: она нигде не чувствовала себя на своём месте. Ни в маггловском Лондоне, ни в собственной осквернённой квартире, ни в гостевой спальне Гарри Поттера, ни в Лютном переулке и уж точно ни в Министерстве. Не имело значения, что она наденет или кем станет притворяться. Ей больше не удастся игнорировать эту неприкаянную часть себя. С тех пор как Малфой ушёл, она много думала, что, вероятно, было хорошим знаком. Возможно, она пыталась компенсировать все те размышления, которые упустила, пока он был рядом. Изучая белый потолок в комнате Гарри, она пришла к выводу, что лучше не бороться с вещами, которые невозможно изменить. Если для неё нигде не было места и она нигде не была своей, то ей незачем хоть где-то оставаться достаточно долго, чтобы заметить это. Она так и будет для всех чужой ходить то тут, то там, пока это не перестанет быть настолько странным. Засыпая, она снова слышала шум дождя, и ей было приятно отметить, что хотя бы погода проявляла постоянство.

***

Наутро Гермиона проснулась отдохнувшей, можно даже сказать, бодрой, пока не вспомнила, что именно сегодня тот день, когда она должна уволиться. Ей не хотелось портить отличное настроение, поэтому она решила ещё немного повременить с этим: незачем было спешить, пока все продолжали считать, что она всё ещё болеет. Она потянулась и, улыбаясь, села в постели, а затем стала неспешно собираться. Через час она спустилась на кухню, там Джинни кормила Джеймса, сидевшего в высоком стульчике. — Как ты? — спросила Джинни, отвлекаясь от кормления ребёнка, она выглядела не менее обеспокоенной, чем в оба предыдущих дня. Гермиона подумала о том, как неразумно она вела себя всё это время. Появилась посреди ночи, прокралась в детскую, а затем бессвязно стала рассказывать о Малфое — человеке, которого, как считала Джинни, она уже много лет не видела, — при этом истерично рыдая. Это показалось ей даже немного забавным, что, вероятно, нельзя было посчитать за нормальную реакцию, но на самом деле ей было всё равно. — Я чувствую себя намного лучше, — ответила она. — Наверное, действительно переутомилась. Джинни кивнула, с готовностью принимая её оправдание. Недостаток сна может творить ещё и не такие странности с человеческим разумом, впрочем, как и Драко Малфой; у Гермионы не было никакого шанса устоять против двойного удара. Казалось, что Малфой продолжал сбивать её с толку даже с дальней дистанции, но, по крайней мере, она отлично отдохнула и вернулась к привычному распорядку дня. Она налила чашку кофе и поставила её перед собой на стол. Джинни дала ей время прийти в себя, но она не стала бы ждать слишком долго. — Итак, чем ты планируешь заняться, когда уволишься? — Сначала я хотела бы попутешествовать, — ответила она, придумав это только что. На самом деле она понятия не имела, чем станет заниматься, но вышло довольно правдоподобно. — Потом я могла бы вернуться в школу, — добавила она. — Что преподавать? — спросила Джинни. — Пока ещё не совсем уверена. Думаю, что разберусь с этим, когда буду в отъезде. — Теперь, когда она это произнесла, подобная перспектива звучала действительно заманчиво, но так бы для неё прозвучало всё что угодно, лишь бы оно не касалось газонных фламинго. Однако она сомневалась, что хочет таких кардинальных перемен. Ей по-прежнему нравилась юриспруденция. Нравилось знать все законы и правила и обеспечивать их соблюдение. И её никогда не тошнило от контроля и упорядоченности. Министерство просто было неподходящим местом для использования её учёной степени. — Здорово. Знаешь, я тут подумала, что мне тоже хотелось бы вернуться к учёбе, — сказала Джинни, взглянув на сына. — Но только когда Джеймс достаточно подрастёт. Я знаю, что это будет нескоро. Но прошло уже много времени, а я всё так же хочу стать целителем. — Тебе обязательно стоит попробовать, — сказала Гермиона. — Думаю, у тебя бы получилось. — У каждого был свой талант. Джинни умела помогать людям, Гарри умел справляться с опасностями, Рон умел всё портить и быть идиотом, а у Малфоя отлично получалось быть сумасшедшим. Гермиона же, со своей стороны, была хороша во всём, кроме как в умении быть счастливой. Она посмотрела на Джеймса, сидящего в стульчике для кормления и капризничающего при виде полной ложки, которую Джинни пыталась запихнуть ему в рот. Гермиона попыталась представить, в чём мог бы заключаться его талант. Поскольку Джинни была занята, Гермиона сама приготовила себе завтрак и съела его перед телевизором. Джинни перенесла Джеймса в гостиную, и Гермиона попеременно смотрела то «малыша», то телепередачи, которые транслировались днём, и никак не могла решить, что же из этого скучнее. Они вместе пообедали, как это и положено в нормальной семье, и Гермиона решила, что дождётся Гарри, а только потом уйдёт. Так она вернулась в гостиную и просидела напротив телевизора и ребёнка, пока в четыре вечера Гарри не вышел из камина. Джинни подошла поцеловать мужа, и он тоже подошёл, чтобы поцеловать малыша. Гермиона улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ, но было что-то странное в выражении его лица. — Как прошёл день? — поинтересовалась Джинни. — Скучно, как раз так, как я и люблю. Малфой зашёл забрать свою новую палочку, поскольку старую он каким-то образом потерял в своём таинственном путешествии, — Гарри вздохнул, и Гермиона почувствовала укол вины. — Я умираю с голоду. Почти ничего не ел в обед. — Это хорошо, потому что у меня как раз запланирован вкусный ужин, — сказала Джинни. — Если я не ошибаюсь, Гермиона потом возвращается к себе, а я не могу допустить, чтобы она считала, что только она умеет вкусно готовить. — Джинни подхватила на руки сына, подмигнула Гермионе и отправилась на кухню. Как только она вышла, Гарри придвинулся на диване поближе к Гермионе, явно собираясь ей что-то сообщить. — Я не хотел говорить этого при Джинни, но тебе следует кое-что знать, — заметно тише сказал он. Он какое-то время подбирал слова, но Гермиона уже точно знала, о чём он будет говорить. — Не знаю почему и не понимаю, что это значит, но Малфой спрашивал про тебя. Она округлила глаза, изображая искреннее удивление. — Что? С чего бы ему интересоваться мной? — спросила она. Ей хотелось разозлиться на Малфоя за то, что тот не мог держать рот на замке. И ещё ей было радостно, потому что он о ней думал. Но она не могла злиться и радоваться одновременно. Что ж, возможно, если бы она очень постаралась, то смогла бы совместить обе эти эмоции. — Не знаю, это выглядело очень странно. Мы только закончили оформлять документы по его новой волшебной палочке. Я считал, что он мечтает убраться подальше от меня так же сильно, как я хотел избавиться от него, но он продолжал стоять и говорить. — Обо мне? — Да. Он сказал, что слышал, что ты работала над его делом, и спросил, чем ты обычно занимаешься в Министерстве. Я сказал ему, что это не его дело. Он одарил меня очень странной улыбкой. Было довольно жутко. Честно говоря, это невозможно объяснить, но ты бы поняла, о чём я, если бы тебе пришлось с ним разговаривать. — Гарри хаотично жестикулировал обеими руками, предположительно пытаясь продемонстрировать, каково это — разговаривать с Малфоем. Она бросила на него смущённый взгляд, хотя на самом деле точно знала, о чём он говорил. — И это всё, что он сказал? — уточнила Гермиона, скрестив на груди руки. — В основном, да. Но вся ситуация показалась мне довольно тревожной. Он просто продолжал ухмыляться и сказал, что в конце концов я узнаю. — Гарри выглядел прилично взволнованным. Он расправил плечи, и Гермиона поняла, что в нём уже активировался режим героя. Она пыталась выглядеть соответственно полученной информации, но ей уже надоело держать на лице эту гримасу. Чего ей действительно хотелось, так это наорать на Малфоя, возможно, потратить на это несколько часов, а потом переспать с ним. Он должен был понимать, насколько глупо говорить о ней именно с Гарри Поттером! — Он действительно чокнутый, — продолжил Гарри. — Думаю, пока ты не ушла, следует проверить защитные чары в твоей квартире. Он многозначительно взглянул на неё, и Гермиона поняла, что сейчас ситуация даже хуже, чем вчера. Гарри, казалось, считал, что Малфой следит за ней или планирует убийство, или что-то ещё в этом роде. Не требовалось каких-то особых причин, чтобы обвинить во всём Малфоя. Что ж, Гарри тоже был виноват, потому что он слишком остро отреагировал, но именно Малфой был тем, кто не смог обойтись без колкости. Она могла понять желание позлорадствовать, но разве нельзя было сделать это молча?! Он мог бы без конца ухмыляться, пока ему оформляли документы. Гарри спросил бы, почему он улыбается, и он мог бы просто пожать плечами и ухмыльнуться ещё шире, и для Гарри это уже было бы достаточно раздражающим. В такие моменты Гермиона вспоминала о самом важном различии между собой и Малфоем: она была умнее. Между тем Гарри с одиннадцати лет был убеждён, что Малфой — злобный псих, несмотря на постоянный переизбыток доказательств обратного. Теперь он был ещё более уверен в этом, и это было совсем не то, чего хотела Гермиона: если она собиралась вернуть Малфоя и когда-нибудь рассказать обо всём Гарри, то любые новые вспышки ненависти лишь усугубили бы ситуацию. Она не знала, что именно она бы рассказала Гарри и Джинни, но у неё ещё хватало времени, чтобы подобрать подходящие слова для того, чем они с Малфоем занимались. Слова, которые не начинались с «с» — например, «ссорились». — Гарри, неужели ты действительно считаешь, что я не знаю, как защитить собственную квартиру? — Ей не удавалось сдержать раздражение в голосе, поэтому Гарри немного смутился. — Я помогала тебе установить половину защитных чар для твоего дома, — добавила она. — К тому же я не боюсь Драко Малфоя. Хотелось бы верить, что со школьных времён он повзрослел, но, очевидно, этого не произошло, а потому он просто хочет тебе досадить. Не давай ему себя задеть. Но в любом случае ему на меня наплевать. Надеюсь, это неправда. — Не совсем в этом уверен, — возразил Гарри, отказываясь сдаваться без боя. К счастью, Гермиона была хороша в такого рода драке, и врасплох её было не застать: Гарри даже не знал, что она много тренировалась. — Что-то в том, как он это произнёс, показалось неправильным, как будто он считал, что многое о тебе знает. — Гарри сделал паузу, и Гермиона практически могла видеть, как в его голове зарождается новая идея. Она приготовилась к удару. — Постой… а что, если всё это время он был на каком-нибудь собрании по возрождению Пожирателей смерти? Что, если они планируют закончить начатое? Когда она вернёт его, то влепит ему пощёчину и заставит объяснять, почему она так сильно по нему скучала, несмотря на то, что он был таким непроходимым идиотом. — Ладно, ты слышал, что сейчас сказал? — требовательно спросила она, возвращаясь мыслями в нужное русло. — Это совершенно неосуществимо. Для начала, никто из других бывших Пожирателей смерти не исчезал вместе с ним. Гарри поразмыслил над этим, после чего пришёл к ещё более безумному выводу. — Что, если они отправили Малфоя в какой-нибудь центр переподготовки? Что, если они подменили ему все воспоминания и превратили его в машину для убийств? Она уставилась на него. Он уставился на неё в ответ. И Гермиона задалась вопросом, а не все ли люди сумасшедшие? Чем больше она об этом думала, тем более правдоподобным это казалось. Люди всегда стараются вести себя нормально и разумно на публике — если только они не являются сумасшедшими выше среднего уровня, когда уже не могут делать даже этого, — но как только они оказываются у себя дома со своими самыми близкими друзьями, они расслабляются и перестают стараться. Это придало ей уверенности, потому что она не сомневалась, что была обычной сумасшедшей, а не сверхчокнутой. Малфой, казалось, приближался к сверхчокнутости, но это был контролируемый спуск, и Гермиона почти не сомневалась, что он так делал потому, что ему это казалось забавным, а не потому, что не мог остановиться. — Такое бывает только в телевизоре, — сказала она, стараясь говорить мягко и успокаивающе. — Не думаю, что в реальной жизни что-то подобное вообще возможно. Ну, иногда возможно, при правильном стечении всех обстоятельств. Таких, как длительное внушение и сенсорная депривация. Но ты действительно считаешь, что именно это и произошло? — Ну, я имел ввиду не совсем это, — признался Гарри, поднимая руки, чтобы передать всё то, чего не могли передать его слова: его безграничную и совершенно иррациональную ненависть и полное недоверие ко всему, что связано с Драко Малфоем. Конечно, у него было много довольно веских причин не любить Малфоя, но эти чувства зарождали в его голове одни только ошибочные суждения. — Но он точно что-то замышляет. Тебя не было на допросе — ты не представляешь, какой он сейчас. Как я уже сказал, он не в себе. И это плохо. О да. Если и существовал кто-то, кто не знал, каким может быть Драко Малфой, то это, безусловно, не Гермиона. Ей хотелось посмеяться над иронией, но Гарри явно был настроен крайне серьёзно. Он снова бросил на неё тот самый серьёзно-встревоженный взгляд и скрестил руки на груди. — Быть пугающим или жутким — не преступление. Если ты действительно считаешь, что он психически болен, почему бы тебе не обязать его пройти психиатрическое освидетельствование, вместо того чтобы самостоятельно пытаться поставить ему диагноз? — На самом деле ей действительно было любопытно, что мог бы сказать врач о психическом состоянии Малфоя. Он сверхчокнутый или среднестатистический сумасшедший? Теперь, когда Гарри успокаивался и, казалось, возвращался на землю, Гермиона видела, что он задумался над её предложением. — Неплохая идея, — спустя какое-то время сказал он. — Полагаю, что уже не впервые слишком остро реагирую на Малфоя. Просто в нём есть что-то такое, что даже сейчас меня раздражает. А потому не всегда получается сохранять трезвый рассудок, когда о нём идёт речь. Это определёно было правдой, хотя она заметила, что его пыл заметно поутих с тех пор, как он стал отцом. Гермиона из многих источников слышала, что отцовство меняет людей к лучшему, особенно с учётом того, что мужчинам зачастую труднее взрослеть и вести себя ответственно. — Я знаю, — сказала она. — Для этого у тебя есть я. Верно? Вообще-то она шутила, но он серьёзно кивнул, вместо того чтобы улыбнуться. Она была тронута тем, что Гарри продолжал считать её самой логичной и благоразумной в их компании. Скорее всего, он продолжит так думать ровно до того момента, пока она, наконец, не сообщит им новость о том, что у неё с Малфоем что-то вроде того. Или что-то в этом роде. Сколько лет было самой Гермионе?! То ли шесть, то ли пятнадцать, и она уже сомневалась и на этот счёт. В попытке снова мыслить как взрослая Гермиона вернулась к размышлениям о том, захочет ли она вообще заниматься чем-то вроде того или чем-то в этом роде с человеком, который не мог сохранять правдоподобную видимость здравомыслия; однако она всё ещё была убеждена, что технически он мог бы. Он просто не хотел, вероятно, по какой-нибудь наиглупейшей причине, и от этого ей только сильнее хотелось услышать, как он бы объяснил ей эту причину. Ей было интересно, какую дрянную метафору он бы для этого подобрал, и она хотела бы при этом наблюдать за тем, как при объяснении его руки будут то и дело взлетать, словно пара испуганных попугаев. Было бы забавно смотреть на это, и обычно в его рассуждениях присутствовала какая-то частичка истины, так что задача состояла в том, чтобы её обнаружить. Гермиона вдруг осознала, что Гарри всё ещё над чем-то размышляет, поэтому поспешила положить этому конец. — Ты же сейчас не думаешь о мифических кознях Малфоя, не так ли? — И кстати, когда это Малфой стал центром её вселенной? Это начинало тревожить. Она не могла прожить и дня, не увидев его, не услышав о нём или не подумав, и она каким-то образом стала притягивать все инфоповоды, связанные с Малфоем. Она не была его хранительницей. Во всяком случае, теперь нет. — Нет, — вначале возразил он, но признался во лжи, заметив выражение её лица. — Ну, может быть, чуть-чуть, но не то чтобы очень. Я просто держу ухо востро, и если он снова появится на моём горизонте, то порекомендую ему пройти психиатрическое освидетельствование. Обещаю, что не стану предпринимать никаких действий без крайней необходимости, — подытожил он, и Гермиона благодарно кивнула. — В большей мере я размышлял о том, чем ты станешь заниматься, когда бросишь свою работу. Казалось, все, кроме самой Гермионы, только и думали об этом. — Ты узнаешь, как только я узнаю, — сказала она, стараясь, чтобы её голос звучал уверенно. Затем Джинни позвала их на ужин, оборвав всё, что Гарри ещё собирался сказать. Ужин, как и было обещано, оказался восхитительным, и Гермиона так погрузилась в атмосферу семейного уюта, что, вероятно, за весь вечер не произнесла ни слова. Когда еда была съедена, а со стола убрано, она поблагодарила Гарри и Джинни и крепко обняла каждого по два раза, а затем с помощью камина отправилась к себе, неся сумку с одеждой и пластиковый контейнер с едой, которую ей собрали с собой. Когда она вошла, то заметила, что на диване её ждала посылка, которая напомнила ей о том, что следует обновить защитные чары. Гарри был прав, когда предлагал их усилить, но не потому, что она боялась вторжения таких типов, как Драко Малфой. Она просто хотела, чтобы подобные вторжения происходили на её условиях, что фактически сделало бы их не вторжениями, но Гарри этого не следовало знать. Гермиона подумала, что ей стоит убедиться, что Малфоя в данный момент точно нет в её доме, поэтому она обошла квартиру, произнося поисковые заклинания и его имя. Его точно не было, поэтому она вернулась, чтобы открыть посылку. К коробке прилагалась записка, которая на первый взгляд могла показаться совместным трудом властного студента ESL и э. э. каммингса: Расторгни договор аренды. Прочитай светскую хронику скажи это Сначала её оскорбило отсутствие грамматики с середины письма (он мог бы, по крайней мере, быть последовательным от начала до конца), и она знала, что Малфой сделал это нарочно. Он уже несколько дней не измывался над ней, и теперь они оба испытывали ломку. Затем она была оскорблена тем фактом, что он продолжал чувствовать себя комфортно, отдавая ей не менее трёх прямых указаний. И наконец, он всё ещё отказывался говорить, что именно хочет от неё услышать. Учитывая все обстоятельства, это было самое оскорбительное письмо, которое она когда-либо получала, а он даже не потрудился его подписать. Откуда ей знать, от кого оно? Она нежно провела пальцем по краям записки, а затем аккуратно сложила и сунула её в задний карман. Затем она открыла посылку, и её глаза чуть не вылезли из орбит. Коробка была до краёв набита галлеонами. Это была самая большая куча золота, которую ей доводилось видеть со времён взлома Гринготтса. Гермиона знала подходящее заклинание, позволяющее быстро сосчитать предметы, и три раза перенакладывала его, прежде чем поверить результатам. Малфой прислал ей пять тысяч галеонов. 5000. Пять, ноль, ноль, ноль. И она всё ещё не могла понять, к чему эти деньги — чтобы расплатиться с ней за аренду, конечно же, но это было лишь малой частью от всей суммы. Даже если он по необъяснимым причинам хотел, чтобы она разорвала договор аренды, то и с учётом неустойки этого было слишком много. Почему-то она почувствовала себя шлюхой, и ни при каких обстоятельствах она не могла принять всей суммы. Чувствуя себя в крайней степени ошеломлённой, она дошла до кухни и написала ему записку, в которой объясняла, что возьмёт 500 галлеонов. Пять-ноль-ноль, и этого будет достаточно. Однако она не знала, как вернуть оставшиеся четыре с половиной тысячи галлеонов. Даже с чарами уменьшения веса и соответствующей маскировкой ей было неудобно отправлять такую сумму совой, но об этом она будет беспокоиться позже. В её доме была совятня для жильцов, поэтому она вышла из квартиры и прошла по коридору, чтобы отправить свою записку. Которую она тоже не подписала, но хотя бы использовала правильную грамматику. Она вернулась к себе и встала перед диваном, уставившись на блестящую гору монет. Это было совершенно непристойно. Малфою, в свою очередь, стыдно не было, особенно учитывая, что он вломился в её квартиру, чтобы всё это доставить. В конце концов Гермиона решила, что на самом деле его действия нельзя было посчитать взломом, поскольку совсем недавно он здесь жил, но всё же. Несколько мгновений спустя пришёл его ответ: О чём ты? И на миг ей показалось, что она заслужила дополнительные четыре с половиной тысячи галлеонов только за то, что ей приходится читать подобную чушь. Внизу она приписала свой ответ, утверждая, что он точно знает, о чём она говорит, а затем села на диван рядом с деньгами и стала ждать, пока вернётся сова. Думаю, ты меня с кем-то спутала. Не помню, чтобы передавал тебе какие-либо галлеоны. Конечно, он не помнил. Человеческая память несовершенна. Тогда, — поинтересовалась она, — кто же их прислал? Хороший вопрос. С каждым новым возвращением совы Гермиона всё больше задавалась вопросом, зачем она вообще писала Драко Малфою, если он собирался так себя вести. Она решила отправить последнюю записку, в которой повторно сообщила, что не возьмёт его денег. Я понятия не имею, о чём ты говоришь. Почему бы мне не вернуться домой, тогда мы могли бы лично это обсудить? К тому времени, как она закончила читать и разорвала пергамент, раздался стук в дверь. Гермиона закатила глаза. А к тому времени, как она закончила драматично закатывать глаза, дверь открылась, и в её квартиру вошёл Малфой. Он всё ещё выглядел тут уместно, но теперь был одет иначе: на нём была его обычная волшебная одежда, он был чисто выбрит и выглядел ухоженно. На нём вообще не было крови, и в целом этот образ ему довольно плохо шёл. — Здравствуй, — сказал он. — Я постучал лишь из вежливости, но ты не успела открыть дверь. — Она скомкала все обрывки пергамента и уставилась на него. — Вижу, ты не оценила моё письмо. — Нет, не оценила. Ложь и в устной форме уже достаточно скверна, а изложение её в письменном виде — ещё хуже. — Почему ты решила, что я лгу? Какие у тебя могут быть основания считать, что галлеоны от меня? — спросил он, но его идиотская ухмылка полностью его выдавала. Гермиона могла сказать, что он был рад её видеть, и ей стоило большого труда не улыбаться в ответ. — Ты, как всегда, нелогична. Она поднялась с дивана и выбросила обрывки пергамента в урну. Оказавшись около него, Гермиона вспомнила, что хотела сказать. — Ты спрашивал у Гарри обо мне? О чём ты думал?! — всплеснув руками, поинтересовалась она, но он не переставал улыбаться. Это было так притягательно, что ей пришлось отвести взгляд, чтобы не разозлиться. — Я хотел узнать, как у тебя дела, — пожимая плечами, ответил он. — Тебя несколько дней не было дома. — И откуда ты это знаешь? Ты что, следишь за мной? — Нет, я пытался передать посылку. — И почему тогда это было важно: дома я или нет? Очевидно, что у тебя не вызвало труда совершить взлом с проникновением. — Мне не требовалось ничего взламывать. Твои защитные чары пропустили меня. — Только потому, что у меня ещё не было времени их обновить. — Гермиона всё ещё избегала смотреть ему в глаза, поскольку боялась совершить какую-нибудь глупость, например, наброситься на него прямо во время серьёзного разговора. — Ты действительно собираешься прожить здесь так долго, чтобы тебе это понадобилось? Краем глаза она заметила, как он поправил галстук, и этого почти хватило, чтобы она в голос рассмеялась. Гермиона привыкла видеть его в заляпанных кровью маггловских футболках, которые обычно продавались по три штуки в упаковке с надписью Tesco, что само по себе было достаточно забавно. Но теперь, когда он вернулся к своему аристократическому образу, стало ещё смешнее. Словно всё это было лишь костюмом. Она придала своему лицу более серьёзное выражение и лишь потом заговорила. — Когда я давала тебе повод думать, что собираюсь съезжать? — Разве ты не постоянно говорила о том, как тебя тошнит от этого места? Она наконец посмотрела ему в лицо, на его сверкающие белые зубы, и от этого совершенства её бы затошнило, если бы ей так сильно не хотелось прикоснуться к нему. — Нет, это всегда был ты, — поправила она. — И откуда берутся все эти воспоминания? Почему сейчас ты помнишь последний месяц, если в Министерстве ничего не мог вспомнить? — Ты напомнила мне, — сказал он, снова ослабляя галстук. — Просто я могу контролировать свой разум, чего не скажешь о тебе. — Возможно, это самая огромная ложь из всех, которые ты когда-либо говорил. — Он ещё раз ослабил галстук. — Ты совершенно не можешь контролировать себя, а уж свой разум и подавно. — Ты снова всё неправильно интерпретируешь, и я скажу тебе почему. Ты позволяешь своему разуму управлять собой, а не наоборот. — Он сдвинул галстук назад. И Гермиона прижала кулаки к бокам. — Нет, я контролирую и то, и другое! — сказала она, невольно повышая голос. — Это ты контролируешь свой разум и… — Она поняла, что говорит, и прервала свою речь глубоким успокаивающим вздохом. — Не могу поверить, что мы спорим об этом. Ты здесь только за тем, чтобы обсудить деньги, которые ты мне передал. — Я здесь не для подобных обсуждений. Вообще ненавижу обсуждать, — сказал он, наконец перестав ухмыляться, и вместо этого нахмурился. — Нет, ты не можешь так поступить. Забери все деньги, кроме пятисот галлеонов, — сказала она, указывая в сторону дивана. — А потом отправляйся домой, обратно к своей невесте. — Она не смогла сдержаться и не упомянуть Асторию, просто чтобы посмотреть на его реакцию. — У меня нет ни того, ни другого, и это не мои галлеоны, — сказал он как самые очевидные вещи. — Что?! — Два вопиющих отрицания реальности в одном предложении были слишком тяжелы для восприятия. — Я сказал тебе сделать три вещи, а ты не смогла сделать даже самой простой, — разочарованно прокомментировал он. — Какое это имеет отношение ко всему этому? И у тебя нет никакого права мной командовать. — Отлично, Грейнджер, твоя гордость начинает раздражать, — сказал он, в очередной раз поправляя галстук. — Я буду там, когда ты будешь готова найти меня. Это именно то место, о котором ты подумала. О, и ты до сих пор этого не сказала. Вместо того чтобы что-то произнести, она вытянула вперёд обе руки и стиснула зубы. Слов не хватило, чтобы передать охватившее её в тот момент чувство гнева и смятения. Он тоже больше ничего не добавил — всё, что он сделал, это ушёл. После его ухода она не могла заставить себя обновить чары. Если Малфой был настолько решительно настроен передать ей такую возмутительно огромную сумму денег, то она больше не будет сопротивляться. Она оглянулась на груду золота, и в голове у неё закрутилось множество вариантов того, как можно было бы им распорядиться. Гермиона почувствовала, что начинает улыбаться. Конечно, без него всё это уже не казалось таким весёлым, что напомнило ей кое о чём другом. Она вытащила из кармана его записку и развернула её, мысленно отмечая его указания. "Прочитай «Светскую хронику»". Внезапно она увидела в этом смысл и заулыбалась ещё шире. За те дни, которые она провела в доме Поттеров, перед камином скопилась небольшая стопка газет. Она, опустившись на колени, схватила самую последнюю и открыла её. Эта новость была прямо на первой странице, в боковой колонке. Рядом с хлюпающей носом Асторией Гринграсс и хмурым Малфоем красовался заголовок: «СВАДЬБА ОТМЕНЯЕТСЯ! Источники сообщают, что Астория без конца рыдает». Как эксперт по лжи в новостных лентах, Гермиона знала, что «источники сообщают» на журналистском жаргоне означает «я это выдумала». Впрочем, ей было всё равно, плакала Астория Гринграсс или нет. На самом деле, она надеялась, что Астория скоро снова будет счастлива, потому от её слёз Гермионе не было никакого толку.