Запрещённый приём

«Что, если бы вы могли вернуться в прошлое, забрать все часы боли и темноты и заменить их чем-то лучшим?» Грэтхэн, «Донни Дарко» Гермионе всегда лучше всего удавалось решать сложные задачи, и она была склонна относиться к каждому вопросу так, словно в нём заключался смысл жизни. Весь день после того, как Малфой покинул её квартиру, она пыталась осознать, что он хотел от неё услышать — словно он придумал какой-то закодированный набор волшебных слов, которые позволят ей покинуть квартиру. В конце концов глубокой ночью она разгадала этот шифр, после того как пролежала в своей постели в темноте три с половиной часа. Прокрутив в памяти все их разговоры, она поняла, что он несколько раз просил её просто повторить то, что хотел услышать. Оглядываясь назад, Гермиона была уверена, что не смогла бы раньше догадаться об этом, потому что на самом деле не хотела этого. Одним из факторов, повлиявших на формирование личности Гермионы, было её одинокое детство: у неё не было братьев и сестёр, и большинство детей в маггловской школе считали её странной, в том числе из-за тех странных вещей, которые происходили вокруг неё. Будучи ребёнком с блестящим интеллектом, она быстро поняла, что эти странные происшествия случаются только тогда, когда её эмоции берут верх, поэтому ещё в начальной школе научилась их контролировать. К тому моменту, когда она получила письмо из Хогвартса, время было упущено: Гермиона Грейнджер уже стала (вероятно, навсегда) эмоциональным вулканом. Она сдерживала всё в себе, пока от этого накала не происходило извержение. И всегда она старалась остаться одна, когда это случалось. Единственная причина, по которой ей вообще удалось завести хоть одного друга, заключалась в том, что однажды во время её срыва рядом случайно оказался тролль. Поэтому, когда один конкретный волшебник, которому она не доверяла и которого едва знала, вдруг начал вызывать у неё сильные эмоции, она отделила их и направила в свой внутренний резервуар, как и всегда. На тот момент он был заполнен лишь наполовину, и она смело закидывала туда всё больше топлива после каждого их столкновения, даже не подозревая, что приближается к критической точке, пока в гостиной Джинни не случилось извержение. В любом случае, Гермиона в конце концов догадалась: Малфой хотел, чтобы она сказала вслух о своих чувствах и признала ту часть себя, которую ото всех скрывала. И она должна была это сделать, даже если его пренебрежение этими самыми чувствами причинит ей законную эмоциональную боль. Когда головоломка была решена, она наконец смогла заснуть.

***

На следующее утро Гермиона снова отключила будильник, но снова не могла вспомнить, как это сделала. Она знала, что это точно была она, только потому, что в её постели, кроме неё, никого не было. Было уже больше часа дня, когда она наконец проснулась по-настоящему. Гермиона всё ещё не сходила на работу, не позвонила, не уволилась и вообще не представляла, какой сегодня день недели, но часы хотя бы услужливо подсказали ей дату. Она встала с постели и быстро приняла душ, чтобы сберечь дикую природу океана, потому что исчезающие виды китов волновали её так же сильно, как и раньше: в разумных пределах. Больше, чем одних, меньше, чем других. Она старалась держаться середины. Когда она открывала холодильник, в нём оказывалось гораздо больше еды, чем у одних, и гораздо меньше, чем у других, или, по крайней мере, другого рода. Например, она питалась хуже, чем Малфои, и её завтрак был не только менее качественным, чем у них, но и намного позже. Она прочла «Ежедневный Пророк», и там не было ничего нового, чего бы она уже не знала, кроме того, что Драко Малфой снова стал знаменитостью. После его таинственного исчезновения, внезапного возвращения и неожиданного расторжения помолвки людям вдруг стало небезразлично, чем он занимается. Самое забавное, что «Пророк» явно не имел ни малейшего понятия, чем он на самом деле занимается, поэтому им приходилось придумывать что-то под прикрытием цитат из «источников, близких к семье». В свежем выпуске Пэнси Паркинсон ухватилась за возможность быть процитированной, и ей было что сказать. Очевидно, для «Пророка» она нашла гораздо больше слов, чем для Гермионы. «Мы с Драко всегда были очень близкими друзьями, но он очень скрытный человек. Могу сказать, что я одна из немногих, кому он по-настоящему доверяет, — хвасталась Паркинсон в очередной статье о расторжении его помолвки, сочиняя ложь на ходу. — Я могла бы рассказать вам о нём такое, что вы даже не смогли бы напечатать — это не подходит для широкой аудитории, если вы понимаете, о чём я говорю, — но это, конечно, не те вещи, о которых такая приличная женщина, как я, стала бы говорить на публике». Когда Гермиона закончила знакомиться с новостями, у неё появилось много времени, чтобы побродить по квартире, и именно тогда она решила, что не так уж и ненавидит её. Конечно, это была не тюрьма и даже не клетка, но всё равно квартира была скучной и обезличенной. Во-первых, стены были абсолютно пустыми. Когда-то здесь были плакаты и фотографии в рамках, но все они принадлежали Рону, и он забрал их, когда Гермиона его выгнала. Она на секунду задумалась о Роне, но почти ничего не почувствовала, и это было так странно, что ей пришлось немедленно остановиться и подумать о чём-то другом, чтобы снова не утонуть в рассуждениях. Гермиона привела себя в приличный вид и отправилась в антикварный магазин на Косой аллее, потому что ей нравились старинные вещи со своей историей, а денег у неё теперь было достаточно, чтобы скупить всё, что она захочет. Она провела там несколько часов, рассматривая каждую деталь, и её покупки заполнили три сумки, даже после того как она всё уменьшила. Вернувшись домой, она обдумала всё, что хотела бы изменить, и оказалось, что довольно многое. Для начала она покрасила белые стены гостиной в бледно-голубой цвет с помощью палочки, а затем развесила на них все купленные безделушки. Она снимала и перевешивала их столько раз, что точно знала, как каждая из них ощущается в руках. Все они были прекрасны по-своему, и Гермиона знала, что наконец-то сделала для себя что-то правильное. Затем она встала посреди гостиной, осмотрела всё, что успела сделать, и, глупо хихикнув, стала кружиться с улыбкой на лице. Она включила новую подержанную лампу, потому что на улице уже почти стемнело, и переместилась в ванную. На кафельный пол было направлено то же заклинание покраски, и она придала ему цвет морской пены. Закончив с этим, Гермиона решила, что оставит стены белыми, убрала аптечку и все полки, а затем вычистила всё до блеска. В антикварной лавке она нашла набор ракушек, которые, будучи заколдованными, издавали разные чудесные звуки, когда их подносили к уху. Гермиона аккуратно разложила их на полке, куда также примостила свечу, пахнущую лаймовым пирогом. На кухне она разложила новые салфетки, поставила солонку и перечницу, а после распаковала серебряный чайный сервиз, который она никогда не сможет использовать, потому что он застонет от боли, если наполнить его кипятком. Он служил просто для украшения, и её это вполне устраивало. Теперь её многое устраивало. Гермиона привела в порядок и кухню, забравшись даже под плиту и за холодильник, и с каждой секундой то, что её окружало, нравилось ей всё больше. Закончив с уборкой, она поужинала в одиночестве и решила, что хочет завести котёнка. Конечно, это должен быть правильный кот, поэтому с такими вещами нельзя спешить. После еды Гермиона помыла посуду с помощью палочки, ведь она была ведьмой. Это было непривычно, но зато сэкономило уйму времени, и ей не пришлось мочить руки. Она окинула взглядом свою сухую одежду, но пришла к выводу, что та все же была недостаточно хороша, чтобы пойти в ней к Драко Малфою, если он вообще был там, где она думала. Гермиона была практически уверена, что он говорил о «Красном льве», и была бы шокирована, не окажись его там. Но он не назвал ей время. Она знала, что если он и окажется там, то только ночью, но это вовсе не означало, что Малфой ждал её там каждую ночь. Но она всё равно собиралась попытаться, поэтому переоделась в тот самый наряд, который Малфой оценил на «неплохо». Но, конечно, не только потому, что он так сказал. Дело было ещё и в том, что это платье появилось у неё незадолго до того, как он переехал к ней, так что оно не было связано ни с какими воспоминаниями о прошлом. Впрочем, теперь весь её дом был полон чужого прошлого, а не её собственного. Гермиона сунула палочку в карман, вышла из квартиры, заперла её и, цокая каблуками, спустилась по лестнице. Она вышла на улицу и вошла через центральный вход в паб, где почти не было посетителей. Бармен протирал стаканы и гипнотизировал пространство на стене справа от часов. За одним из столиков сидели бизнесмены, ослабившие галстуки и выглядевшие неопределённо сердитыми. Они склонились над столом и тихими голосами говорили о чём-то, что, вероятно, казалось им чрезвычайно важным. Рядом с ними сидела молодая пара, робко касавшаяся рук друг друга, и эти двое, вероятно, тоже считали это важным. Вдалеке, не замечая никого вокруг, в одиночестве сидел Драко Малфой. При виде него позвоночник непроизвольно выпрямился, а руки затряслись. На нём была маггловская одежда, которую покупала она, а в руках он держал стакан виски и широко улыбнулся, когда увидел, как она замерла в нескольких шагах от двери. Передумывать было уже поздно — впрочем, ладно, не поздно, но ей просто не хотелось этого делать — поэтому, как только её мозг начал обрабатывать информацию в привычном режиме, она кивнула ему и подошла к бару. Бармен отложил салфетку и стакан, который он протирал гораздо дольше, чем требовалось протирать любой стакан на планете, сделал ей водку с тоником и взял деньги. Она долго и жадно пила, прежде чем обернуться и обнаружить Малфоя, всё ещё сидевшего за тем же столиком. Она прошла в дальний конец паба и села напротив него. Он уже убрал свою фирменную ухмылку, и она решила для разнообразия показать ему свои зубы, на что он отреагировал в крайней степени удивлённо. — Что ты делаешь? — озадаченно спросил он. Что ж, если он не собирался говорить «привет», то и она не станет. — Я улыбалась. — Это странно на тебе смотрится. Гермиона не думала, что улыбка — это настолько редкое явление для неё, но, по правде говоря, и время, проведённое с Малфоем, было необычайно напряжённым. — Хорошо, я перестану. — Нет… — сказал он таким тоном, будто предполагалось продолжение этой фразы, но его так и не случилось. Наступила долгая пауза, во время которой они оба отпили из своих бокалов, а Гермиона перестала улыбаться, просто чтобы бросить ему вызов. — Это первое место, где ты решила меня искать, верно? — Конечно. — Хорошо. Возникла ещё одна пауза, потому что он ждал, а она тянула время. Трудно было говорить что-то, не подкреплённое фактами, поэтому она почти никогда и не делала этого, а значит, у неё в целом не было практики в такого рода вещах. — Я поняла, что ты хотел от меня услышать, — сказала она в качестве вступления, и Малфой сразу же нахмурился. — Это жульничество, Грейнджер. Ты не можешь начинать этот разговор с таких слов, но, конечно же, ты сделала именно так. Я должен был догадаться! А теперь все твои слова не будут ничего значить, потому что это не то, что ты имела в виду. — Конечно, могу, — возмутилась она. — Я вообще не понимаю, о чём ты говоришь. — А потом добавляешь ещё и это, — проворчал он. — Что говорят люди, когда ты уже дважды облажался, а тебе давали только три попытки, — спросил он, жестом указывая на магглов. — Два промаха из трёх? — Да, это. — Отлично, — процедила она сквозь зубы, упираясь ладонями в стол. — Как насчёт того, чтобы начать сначала? — Хорошо, — протянул он, игриво кивнув. — Давай уничтожим весь мир, потом воссоздадим свои одноклеточные организмы, и когда они будут готовы к самостоятельному существованию, мы прикончим себя, чтобы они могли начать всё сначала. Её сердцебиение участились, и далеко не от приятных эмоций. — Если бы я знала, что ты так себя поведёшь, я бы вообще сюда не пришла, — это было почти то, что она имела в виду. — Три из трёх, — заключил Малфой. Все мысли снова покинули её голову, и странный холод пробежал от мозга к позвоночнику. Он взял свой бокал и одним махом выпил всё, что оставалось, а затем встал и с осторожной грацией задвинул свой стул. Она наблюдала за ним, пока этот непонятный холод распространялся по её телу, достигая пальцев рук и ног, а Малфой даже не взглянул на неё, когда двинулся в сторону выхода. Гермиона смотрела на стену, а в голове у неё проносился рой сумбурных мыслей: белые двери, грязные диваны и в качестве постоянного фона тот самый образ детского трупика. Всё шло не так, как она планировала, и на самом деле уже давно не шло вовсе, поэтому если она хотела сдвинуть ситуацию с мёртвой точки, то должна была смириться со всем этим. Она должна была принять всё, что когда-либо происходило в истории человечества, как необходимое и реальное. И в этот момент она осознала, что действительно приняла это. Она сделала это так быстро, что опрокинула бокал и стул, когда резко вскочила из-за своего озарения. Это произвело такой колоссальный шум, что даже бизнесмены бросили на неё насмешливые взгляды. Малфой же не переставал идти, и вот он уже почти достиг двери. — Малфой! — крикнула она, разрывая своё достоинство на клочки и бросая его на ветер. Если бы вместо них тут были другие люди, то окружающие могли (конечно же, ошибочно) истолковать это как романтический порыв. Но на самом деле речь шла о том, что Гермиона больше не боялась владеть тем, что принадлежало ей. Малфой остановился, но не обернулся. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — приказала она, крича с расстояния добрых пяти метров. О, она действительно устраивала сцену. Он повернулся, поднимая руки в знак капитуляции. — Я хочу, чтобы ты вернулся и остался, — практически прорычала она. Гермиона старалась говорить как можно агрессивнее, словно это могло отвлечь внимание от её чувств и показать, как сильно она недовольна им. — Я забираю твои деньги, и я не потерплю, чтобы ты снова уходил! К этому моменту все уже открыто пялились на них, а разговоры прекратились. Она так и не подняла ни стул, ни бокал и стояла так уверенно и гордо, словно нарочно их опрокинула. — Ну, вот теперь мы к чему-то приближаемся, — заключил Малфой. Вздёрнув подбородок, она провела его взглядом до их столика и только потом подняла свой стул. — Теперь ты счастлив? — буркнула она, бессмысленно поправляя свой пустой бокал. — «Счастлив» — не совсем подходящее слово, — задумался он. — Я удовлетворён. — Хорошо бы так и было, — прошипела Гермиона. Всё это представление было слишком неловким, чтобы просто не сработать. Сбоку от столика появился бармен и с понимающей улыбкой поставил свежий напиток, причём бесплатно, но скорее это было не очень хорошим знаком. Это означало, что он, вероятно, считал Гермиону ужасно романтичной особой, как будто только что наблюдал за финалом банальной мелодрамы, где парень ради неё не садится в самолёт. Однако такие концовки подходили только для фильмов, и Гермиона знала почему: даже если этот милый парнишка остался в кадре, это ещё не значило, что у них всё получится. Было бы ещё много проблем, которые нужно было решить, много долгих и скучных разговоров о тех самых сложных вопросах, из-за которых он изначально едва не ушёл, и, скорее всего, они всё равно бы расстались. — Теперь, когда мы с этим закончили, я хотел бы кое-что обсудить, — начал Малфой. Он сделал паузу, хотя её ответ явно не подразумевался, и она нетерпеливо кивнула. — В последнее время я подумываю о том, чтобы заняться кое-чем полезным. Мне нужно, чтобы ты потянула за несколько ниточек и меня допустили до сдачи экзамена по Магическому праву. Гермиона почувствовала не столько удивление, сколько абсолютный шок. Это было настолько неожиданное продолжение разговора, что она даже не сразу поняла, о чем идёт речь. — С чего вдруг ты вспомнил об этом? — Когда я увидел собственный труп, то задумался, что я делаю со своей жизнью, — пояснил он, пожав плечами. — На самом деле, я только и делал, что размышлял о реальной жизни, с тех пор как вернулся. Я думал, ты будешь этому рада. — Ну, я больше не сотрудник Министерства, — напомнила она Малфою, хотя формально всё ещё числилась им. — Отлично! — воскликнул он. — Тогда ты сможешь работать на меня. — Что?! — Я собираюсь сдать экзамен и открыть собственную практику, и хотел предложить тебе работу. — Я точно не буду работать на тебя. Это у меня есть опыт работы в этой области и дипломы, не говоря уже о доверии общественности. А ты — корм для таблоидов! — Может быть, Гермиона не была бы такой грубой, если бы не была настолько обескуражена таким поворотом событий, но, опять же, может, и была бы. — Так будет не всегда, а чёрный пиар — это то же самое, что и просто пиар в долгосрочной перспективе. Всё дело в узнаваемости бренда. — Если бы и был какой-то бренд, то это ты работал бы на меня, — фыркнула Гермиона, закатывая глаза. — Я принимаю предложение. — Извини, что? — Я принимаю твоё предложение о работе, — повторил Малфой так, будто это было самой очевидной вещью. — Я согласен работать на тебя, но ожидаю отличной зарплаты и всех социальных льгот, — он серьёзно покачал головой. — Да я даже сама нигде не работаю! Это был просто пример, чтобы опровергнуть твою идею. Если бы мы работали вместе, в любом случае я была бы твоим боссом! — Что ж, очевидно, что сейчас с тобой бесполезно спорить на эту тему. Так что нам придётся начать с малого, — заявил он. — Мы будем работать так до тех пор, пока я не превзойду тебя и ты не сможешь больше отрицать моё превосходство. Гермиона сделала большой глоток своего нового напитка и устало посмотрела на него. — Этого не произойдёт, — сочувственно сообщила она ему. Малфой снова будто бы безразлично пожал плечами. — Посмотрим. — У меня даже нет причин рекомендовать тебя Министерству, — возразила она, заставляя его вернуться к первоначальной теме, — Это будет выглядеть как минимум подозрительно. — Я уже подумал об этом. Ты ведь собирала информацию обо мне, когда я пропал, верно? Скажи им, что в ходе расследования ты обнаружила, что причины, по которым они решили отказать мне, были несостоятельными. Сделай вид, что уверена в том, что это была простая канцелярская ошибка, ведь настолько высокоморальный человек, как ты, никогда не смог бы поверить, что Министерство умышленно совершило такую подлость, — он снисходительно улыбнулся этой идее. — И ты, конечно же, говоришь им об этом только для того, чтобы они могли исправить это банальное недоразумение. — Я подумаю об этом, — сказала она. Это была действительно стоящая идея, но она не должна была признаваться ему в этом. Даже если не помогать ему со сдачей экзамена, начать с ним общую практику было не так уж и нелепо. У него определённо был юридический склад ума, который она искала бы в партнёре, и Малфой мог поддержать их начинание финансово. Возможно, у него даже есть полезные связи среди старых знакомых семьи. — Ты всегда говоришь это вместо «да», когда уже приняла решение, — заметил Малфой. — А ты всегда говоришь вслух то, что лучше было бы не произносить, — парировала Гермиона. — «Лучше» — очень субъективное понятие. Я за всю жизнь не сказал практически ничего правдивого, так что теперь мне нужно наверстать упущенное. Гермиона бросила взгляд на часы. Было ещё не слишком поздно, и в целом она не устала, но ей предстояло многое спланировать. — Ладно, хватит с тебя на одну ночь. Я пошла домой, — объявила она, — Я подумаю над твоими идеями и свяжусь с тобой завтра. — Я не могу пойти с тобой? — вкрадчиво спросил Малфой. — Нет. — Почему? Гермиона задумалась. У неё не было веской причины для отказа, и не то чтобы она хотела спать одна. — Только не сегодня, — наконец выдохнула она, — Сначала мне нужно кое-что уладить. Малфой не высказал никаких претензий, только спросил, может ли он допить её напиток, раз уж она уходит. Она всучила ему свой початый бокал и отправилась к себе в квартиру, где устроилась в недавно украшенной гостиной и задумалась о будущем. Гермиона чувствовала небывалое воодушевление от новой идеи: путешествие — это, конечно, хорошо, но оно не идёт ни в какое сравнение с открытием собственного дела. Если бы Департамент магического правопорядка так вопиюще не пренебрегал ей, то неизвестно, чего она могла бы добиться. Она мысленно представила свой будущий офис, но он выглядел совсем не так, как должен был. Она почистила разум и попробовала ещё раз, но ничего не выходило: как бы она ни переставляла мебель в гипотетической адвокатской конторе Гермионы Грейнджер, на одном из кресел постоянно оказывался Драко Малфой. Он настолько прочно вошёл в её жизнь, что она даже не могла придумать фантазию, в которой он не маячил бы где-то на заднем плане. Или на переднем плане, но это были фантазии другого рода, и сейчас она не собиралась думать о таких вещах. Гермиона достала блокнот и маггловскую ручку и допоздна записывала все те идеи, которые приходили ей в голову, пока она бездарно просиживала штаны на своей старой работе. Она даже подумывала о том, чтобы предложить Пенни уволиться вместе с ней и дать ей работу в качестве ассистентки. Когда Гермиона слишком устала, чтобы продолжать свои размышления о будущем, а рука начала болеть, она взялась за ещё одно задание: спланировать, что она скажет своему боссу завтра. Гермионе потребовалось больше времени, чем она предполагала, чтобы правильно всё сформулировать, но когда она закончила, всё было почти идеально. Она повторяла подготовленный текст снова и снова, пока чистила зубы и умывалась, и, возможно, ей даже приснился этот разговор, потому что она наконец-то поступала правильно.

***

Обычно все запланированные дела и разговоры занимают больше времени, чем ты изначально рассчитываешь, поэтому Гермиона была готова к тому, что ей придётся очень долго разговаривать с начальником отдела. На протяжении их разговора возникали моменты, когда она была уверена, что умерла и попала в Ад, и этот кабинет стал её личным чистилищем, где ей предстоит провести вечность. Единственная причина, по которой она была уверена, что этого не произошло, заключалась в том, что она определённо не могла совершить ничего настолько плохого, чтобы заслужить подобную пытку. Кроме того, Ада не существовало, но это было уже второстепенно. Гермиона открыто заявила о своём желании начать частную практику, и её руководителя эта идея совсем не обрадовала. По какой-то причине в Министерстве были твёрдо уверены, что смогут навсегда сделать Гермиону Грейнджер своим золотым активом, не прикладывая никаких усилий, и она не могла понять, почему они так решили. Она закончила Хогвартс лучшей на курсе, а потом снова стала первой, получив степень по магическому праву. И ещё там было что-то, связанное с победой над Волдемортом. Но что сделано, то сделано, и теперь Гермиона могла утешать себя только тем, что вспоминала все полезные навыки, которые приобрела, работая в Министерстве. Точно должен быть хотя бы один. Она, наверное, просто вспомнит его позже. И все же она поступила не так, как Гарри. Такой импульсный человек, как он, наверняка начал бы встречу с триумфального «Я увольняюсь!», но Гермиона отказала себе в удовольствии ворваться с этими словами в кабинет. Она дождалась, пока за ней закроется дверь, и прошептала эту фразу себе под нос, хотя это прозвучало не менее эффектно. На самом деле, первое, что она сделала, это оформила письменное разрешение на сдачу экзамена для Малфоя, что стало большой неожиданностью для главы её Департамента. Ей, словно зелёной практикантке, неизменно верящей, что добро восторжествует, пришлось произнести длинную вдохновляющую речь о реабилитации бывших Пожирателей. Гермиона изо всех сил старалась задавить начальника своей всеобъемлющей гуманностью и состраданием, и в конце концов он почувствовал себя достаточно виноватым, чтобы признать её правоту. К тому времени он уже успел дважды отказать ей, но она была невероятно настойчива. А потом, когда он уже окончательно расстроился из-за обязанности подчиниться закону и выписал разрешение, Гермиона заявила, что увольняется. Вся эта история растянулась на несколько часов, но она получила всё, что хотела. Кроме того, теперь, когда она отремонтировала квартиру и в неё стало комфортно возвращаться, в переезде не было необходимости. Было приятно проигнорировать один из приказов Малфоя, тем более что так у неё сохранялись почти все его деньги, которые она могла потратить на открытие собственной юридической конторы. Гермиона подумывала о том, чтобы сообщить Гарри и Джинни о своём увольнении, но у неё было настолько прекрасное настроение, что пока не хотелось ни с кем разговаривать и разрушать эту атмосферу. Сейчас ей хотелось только разглядывать свой антиквариат и купаться в тепле личной победы. К счастью, у неё был целый день, чтобы заняться этим, прежде чем она должна будет связаться с Малфоем и сказать ему, что он получил допуск к экзамену. Министерство, скорее всего, всё равно пришлёт ему сову, так что можно было не торопиться. Она совершенно спокойно сидела на диване, закинув ноги на кофейный столик, пока не раздался стук в дверь. Гермиона не могла определиться, надеется ли, что это Малфой, или нет, но подозревала, что это действительно он. — Минутку! — крикнула она. Гермиона посмотрела в глазок, чтобы убедиться, что пришёл именно он. Но это был не он. За дверью находилась абсолютная его противоположность. Это был Рон. Гермиона не знала, что и думать, но вдруг отчаянно пожалела, что не последовала совету Малфоя и не переехала. Она отодвинулась, а потом посмотрела вновь, но Рон всё ещё оставался на месте. Он был таким нервным и дёрганым, каким она его никогда прежде не видела. Гермиона не могла поверить, что у него хватило наглости заявиться к ней домой без предупреждения, но она поняла, что просто не может больше злиться на него. Странное дело, она как будто израсходовала весь свой запас гнева на их стычки во сне. Теперь, когда Рон стоял перед ней и между ними было только тонкое полотно древесины, она не чувствовала ничего, кроме растерянности. Гермиона открыла, но не пригласила его войти. Она распахнула дверь достаточно широко, чтобы все её тело поместилось в проём, но продолжала сжимать дверную ручку. — Э-э… Привет, — протянул он, замявшись, словно боялся, что в любую секунду она врежет ему по лицу. На самом деле, явись он пару месяцев назад, Гермиона совершенно точно сделала бы именно так. Она не могла придумать ни одного слова, которое было бы подходящим в эту секунду, поэтому лишь медленно кивнула и уставилась на него. — Гарри и Джинни поделились со мной тем, что ты сказала, когда гостила у них. О том, что ты всё ещё злишься на меня, — сказал Рон после долгого и напряжённого молчания. — Я знаю, что должен был сказать всё это раньше, но я боялся даже подойти к тебе. Джинни сказала, что мне действительно нужно поговорить с тобой именно сейчас, иначе я так никогда и не решусь. Так что вот. — Он сделал глубокий прерывистый вдох. — Прости меня. За всё. Он некоторое время изучал выражение её лица, пытаясь оценить реакцию на свои слова. Она хотела ответить ему, что этого недостаточно, как делала это в своём сне, но в реальной жизни всё было гораздо сложнее. Её руки безвольно повисли по бокам, и, не дождавшись ответа, Рон снова заговорил. — Я бы хотел как-то загладить свою вину, но боюсь, что уже слишком поздно, и я знаю, что ты всегда говорила по этому поводу. Нельзя исправить то, что уже произошло, так ведь? Нельзя заменить события в прошлом на какие-то другие — даже если твоя жизнь меняется к лучшему, твоё прошлое никуда не исчезнет. — Рон нервно провёл рукой по волосам, но не выглядел растерянным, и Гермиона задумалась, не репетировал ли он это выступление. — Я не пытаюсь свалить всё на войну, потому что должен был смириться с этим, как Гарри и Джинни. Но я чувствовал себя таким бесполезным в последние годы — без Фреда и Дамблдора, Люпина и Тонкс, и всех остальных, — он быстро произнёс все эти имена, после чего сделал паузу. — Тебе когда-нибудь казалось, что твоя жизнь проходит мимо тебя? Как будто ты просто бегаешь по кругу, и вроде знаешь, что нужно делать, но никак не можешь? — с отчаянием в голосе спросил он. Почти целую минуту она стояла молча, пытаясь понять, почему до сих пор не избивает его. — Скорее всего, нет, — продолжил он. — И именно поэтому я так хотел быть рядом с тобой. Я надеялся, что твой контроль над жизнью передастся и мне, но всё вышло наоборот. Я смог найти его только после того, как ты меня выгнала. Гермиона бесцельно скользила взглядом по сторонам, лишь бы не смотреть ему в глаза. Теперь она так хорошо понимала, каково это — чувствовать всё то, что он пытался описать. Она настолько глубоко прожила это, что больше не могла использовать эти эмоции как причину для ненависти и гнева. Она познала реальность совершающих ошибки, лишённых предвидения, движимых эмоциями человеческих существ, и сочувствие к ним пришло само собой. Рон ужасно с ней обращался, причинил ей боль, и она действительно заслуживала всех этих извинений, но он никого не убил. Он даже не размышлял о том, чтобы убить кого-то, не нарушал законов и не бил посуду, не крал волосы у домовых эльфов и не смеялся над девушкой, которая думала, что её жених умер. Всё, что он сделал, так это зашёл в тот самый тёмный угол из фильма ужасов, хотя весь кинотеатр кричал, чтобы он этого не делал. Меньшее, что она могла сделать, это отнестись к нему с пониманием. Рон заслужил прощение, и у Гермионы в груди разлилось радостное тепло, когда она поняла, что больше не хочет причинять ему боль. Она задалась безумным вопросом, хотела ли она вообще причинить боль именно ему, или он просто был удобной мишенью. В конце концов она уверенно приняла решение и почувствовала, что готова его озвучить. — Я прощаю тебя, — сказала она, после чего разразилась внезапным смехом, оглядывая пустой коридор широко распахнутыми глазами. В попытке сдержать эмоции она прикусила губу. — Всё в порядке. Рон удивлённо усмехнулся, как будто смог понять, что на этот раз она действительно имела в виду именно это. Он осторожно приблизился к ней, и Гермиона позволила ему коротко обнять себя, прежде чем отстраниться. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит, — с облегчением сказал он. Её мышцы расслабились. — Я тоже хотел тебе кое-что сказать. То есть я подумал, что должен сказать тебе об этом лично. Мы с Лавандой собираемся пожениться. Ему вдруг стало трудно поддерживать зрительный контакт, и Гермиона поняла, что он готовится к удару, как во всех тех случаях, когда он косячил и был вынужден извиняться или просить о помощи. Тогда она орала на него, но теперь крики не были подходящей реакцией. Она всё ещё была охвачена странным чувством невесомости, и в этот самый момент ей было просто хорошо. Рон с Лавандой, похоже, двигались довольно быстро, и она на секунду задумалась, не обрюхатил ли он её или что-то в этом роде. Но Гермиона быстро осознала, что ей было уже всё равно, как он поступает со своими отношениями. В кои-то веки он повёл себя правильно по отношению к ней, так что вполне мог быть счастлив. — Поздравляю, — совершенно спокойно выдохнула она. Рон благодарно улыбнулся и кивнул, переминаясь с ноги на ногу. — Знаешь, мне очень не хватает нашей дружбы, — он неловко шаркал ногами и снова взъерошивал свои волосы. Раньше она ненавидела эти его привычки, потому что это всегда было знаком, что он провинился в чём-то. Но теперь это не казалось чем-то ужасным. — Ты придёшь на свадьбу? — Отправь мне приглашение, — ответила Гермиона, кивнув. Рон улыбнулся, и она улыбнулась в ответ, почти вспомнив, каково это — ценить его как важную часть своей жизни. Гермионе даже показалось, что когда-нибудь они снова смогут стать друзьями, но этот день ещё не наступил. Повисла ещё одна долгая пауза, и казалось, что он начинает чувствовать себя неловко из-за того, что ей больше нечего сказать. Он сделал несколько шагов назад, и Гермиона не стала возражать. Они оба были свободны и вольны двигаться в любом направлении. — Ну, это всё, что я хотел сказать. Пока, Гермиона. — Рон неловко помахал ей и развернулся, чтобы уйти. Она молча закрыла дверь. После того как звук его шагов затих в коридоре, Гермиона начала безудержно смеяться, а потом одновременно с этим плакать. И она не могла сосчитать, сколько времени провела в таком состоянии, стоя около своего дивана.