В холодных объятьях космоса

— Ну так что, ты с нами? — нетерпеливо спрашивал я, пытаясь успокоиться и натянуть улыбку. Не для того, чтобы скрыть свое состояние, которое было достаточно плачевным в прямом смысле слова, а просто, чтобы не беспокоить остальных (Ежик в их ряды не входил, ведь он уже прожигал меня взглядом, впрочем, скрыть что-то от него почти не представлялось возможным, так что я даже перестал пытаться это сделать). Да и к тому же до вечера, времени, когда я смогу спокойно разрыдаться, закрывшись в своей каюте, оставалось достаточно много времени, так что я не был уверен, справлюсь ли. Хотя, в конце концов, я всегда справлялся. Но, как я уже говорил, Ежик всегда замечал подобное и действовал, на удивление, достаточно настойчиво, хватая за руку или просив задержаться вместе с ним на кухне, но вспомнить, когда у него получалось осуществить задуманное, я не мог — по своей же вине. Вот и сегодня я пожимаю плечами и отнекиваюсь весь день, наблюдая, как его глаза грустнеют все больше и больше и, черт возьми, стараюсь не смотреть на него, чтобы хоть как-то притупить чувство вины, но это, кто бы мог подумать, особо не помогает. «Да ладно, сегодня можно будет посмотреть на многие другие вещи» — утешаю себя я, выдыхая. Мы собирались собраться в зале, чтобы наблюдать за концом жизненного цикла звезды. Звучит интересно? Вообще-то, я не уверен в этом. Да и кому нужен материальный мир, если все чудеса: закаты, рассветы, моря, леса и тысячи звезды можно найти внутри человека? Я всегда придерживался этих взглядов, хотя и был любителем прекрасных пейзажов природы. К тому же мир, что нас окружал нельзя было сравнивать с те, что внутри человека… хотя бы потому что, это отчасти являлось одним единым целым. — Я не знаю, — протянул Ежик, пристально смотря на меня. Он был сам на себя не похож, причём по всем пунктам. Конечно, я уговаривал его сходить куда-нибудь достаточно часто, но обычно на каток или вечернюю вело-прогулку, а не на невероятно-познавательные-мероприятия. К тому же, космические. Да и Ежику здесь нравилось, пусть он и не говорил этого. Но да ладно, кому нужны слова? По одному взгляду, который он бросает на иллюминаторы, тихим шагом проходясь по коридорам Шаралета можно было много о нем узнать. А потому, как отражались в стёклах его очков звезды — почти все. Только вот про него или про меня? Это оставалась загадкой, ведь Ежик никогда не задерживался и строго держал курс в свою каюту. А мне бы хотелось, чтобы он зашёл ко мне. Не знаю почему, зачем и насколько. Поэтому я чувствую себя так чертовски некомфортно в его команте, словно проник туда, куда не должен был. И я опускаю взгляд, облакотившись на дверь — присесть на край кровати, накрытой фиолетовым одеялом, я не решался. — Почему? — на автомате спрашиваю я, не ожидая ответа. Да и что на это можно ответить? Поэтому, в надежде облегчить ему «допрос» я выдаю: — Ну, тоесть, ты точно не хочешь идти, — Ежик пытается что-то возразить, но я матаю головой, и он продолжает молча слушать, — И теперь другой вопрос: из-за чего? У тебя нет настроения на саму церемонию, есть другие дела или тебе не нравится моя компания? — Я пытался говорить максимально отстраненным голосом, твёрдым и холодным, но, конечно, у меня не получилось. А в тишине мой он звучал ещё более встревоженным, так что сама фраза казался недосказанной, незаконченной. Ведь поэтому удивленные глаза Ежика метнулись ко мне, да? — С чего бы мне быть недовольным твоей компанией? — спросил он, вставая с кровати. — Я не знаю, — тихо произнес я его же ответ. Но глаза не поднимал, а рассматривал пол и лихорадочно думал, что бы добавить, как бы разрядить ситуацию… Но я весь сжался, когда услышал его шаги. Что со мной не так? Что с ним не так? Что с нами не так? Я готов был прямо сейчас выйти в открытый космос и задохнуться, когда же все пошло наперекосяк? Почему я этого не заметил? — С тобой… — услышал я голос Ежика совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, — все хорошо? — Типо того, — неуверенно пожал я плечами. — Типо того? — в его голосе послышалось раздражение. А я, сам не понимая чему, улыбнулся. — Это как? — Ну, вроде со мной все хорошо, — улыбнулся я, поднимая на него глаза. Ежик нахмурился, и прядь темных волос вновь упала на его лицо. — Вроде? — с недоверием спросил он. И, клянусь, я был готов вести эту перепалку еще очень, очень долго, но шум за дверью заставил меня замолчать, а Ежика — отойти на пару шагов назад. Я и не заметил, что он стоял так близко. Дверь открылась, и парню за ней пришлось нагнуться, чтобы зайти в каюту. М-да, с каждым днем, проведённым на борту, мне все больше и больше начинает нравится мой рост. — Привет, — отсалютовал я Барашу. Тот поднял бровь и скептически на меня взглянул, словно я был пустым местом. Чтож, для него — возможно. Благо это мне почти не задевало теперь, лишь неприятный осадок остался в горле, заставляя сглотнуть и заткнуться на ближайшие десять минут. — Вы собираетесь идти? — спрашивает он безэмоциональным голосом, глядя на Ежика, которому, как я вижу, тоже некомфортно. Ну конечно, Бараш ведь даже не постучал, всеми способами нарушая внутренние правила команты интроверта. — Эм, да, сейчас выйдем, — неуверенно вымолвил он. И Бараш, дождавшись положительного ответа, так же тихо и по-хозяйски вышел из каюты, вновь оставляя нас одних. Мы одновременно выдухнули. А Ежик, спустя пару секунд, начал говорить. — Ну, я иду — с этим разобрались, — кивнул он со смешком. А потом его фиолетовые глаза вновь обратились ко мне, — А с тобой? — Что со мной? — потерянно спросил я, — так скажу: до прихода Бараша было легче. — Могу понять, — кивнул Ежик. Но это наверное был единственный случай, когда его слова звучали пусто для меня. В этой ситуации я сам не могу разобраться полностью. За что Бараш так со мной? Сколько я себя помнил — он смотрел на меня свысока. И дело даже не в добрых пятнадцати сантиметров между нами. Мне как-будто было все равно на это всю жизнь. «Нельзя нравится всем» — раз за разом прокручивал я в голове, но до меня доносились, словно через слой ваты или капюшон куртки, его слова, полные нежности, адресованные Нюша или Ежику: «Я помогу», «я дам совет», и моя уверенность тут же разлетелись на тысячи осколков. Они и сейчас бились друг об друга в моей голове, загоняя в угол в депрессивные моменты моей жизни. Каждый раз мне казалось, что это последняя капля, последний шаг, однако появлялись все новые и новые проблемы. Им тоже нужно было место, но этот холод никак не оставлял меня — как эгоистично. Иногда, когда я больше не мог держать все в себе и, как бумажный кораблик, распрывался, размывая маску солёными слезами, в моей голове всплывал вопрос, мог ли Бараш предположить, что каждый его взгляд, жест, слово приносили мне такую сильную боль, что голова расскалывалась, а горло сжималась так сильно, что даже сглотнуть не представлялось возможным? Наверняка нет. По крайней мере, я действительно хотел верить в это. Из омута темных мыслей меня вернул в реальность мягкий голос Ежика: — Идём? — махнул он рукой. Я встрепенулся, сколько длился мой транс? Пару секунд? Или минут? — Идём, — неуверенно ответил я, замечая, что сложил руки на груди. Парень улыбнулся и, поманив за собой, вышел из комнаты. Подправив подол своей длинной голубой толстовки, я последовал за Ежиком, стараясь не отставать. Бродить по этим бесчисленным коридорам уже не было ни сил, ни времени. — Ты действительно знаешь дорогу или просто уверенно шагаешь наугад? — с усмешкой поинтересовался я. — Я всегда не уверен, — пожимает он плечами. — Да? По тебе не скажешь, — проговорил я, внимательно следя за его движениями: и правда, его руки лежали в карманах темных брюк, а голова была слегка наклонена вправо. — Учту за комплимент, — с лёгкой улыбкой отвечает он, но по-прежнему слишком серьёзно. И я устало выдыхаю: так много слов, сказаных неосознанно, что уследить за ними ужасно сложно, а за их последствиями — почти невозможно. Но я отвлекаюсь от этих мыслей, повернувшись на шум разговоров. — Друзья мои опаздывающие, вы пришли! Где же вас носит? — слышится со спины, и на мои плечи ложиться достаточно тяжёлая рука учёного, слегка похлопывая (к Ежику Лосяш даже не прикасается, и чрестно признаться — я приятно удивлен, что он помнит о его нетактильности). — Опять заблудились? — спрашивает Пин, стоявший впереди нас. Я неловко отшучиваюсь и веду Ежика за собой к свободным местам, обещая потом рассказать все истории блуждания по коридорам. — Мне нравится зал, — говорит он, присаживаясь на красное кресло за круглым огромным столом. — Это разве зал? — спрашиваю я, стараясь не обращать внимания на огромную, казалось бы, смотровую площадку. Бескрайний космос за ее пределами пугал, но, кажется, только меня одного. — Да, наверное, — ответил он, не глядя на меня. Его куда больше привлекало то, что нас окружало: разные трубы, кнопки, панели управления, и я не мог винить Ежика в этом. Может быть, если бы я был чуть менее «приземленным», как говорил Кар-Карыч, наш местный философ, моё внимание тоже привлекли бы разные научные штуки. Но устройство Шаролета интересовало меня только, когда я поздней ночью просыпался от неконтролируемой тревоги: как вообще эта штуоквина все ещё держится в космосе, к тому же так далеко от земли? Впрочем, все это становится неважным — к утру эти мысли забываются. Точно так же, как и речь Лосяша. Я правда пытался вслушаться, но его слова словно проходили сквозь меня, так что где-то спустя какое-то время я перестал пытаться слушать учёного и перевёл взгляд на Ежика. Но тот с упоениме вникал в плавную, но весьма эмоциональную речь. Я улыбнулся — ему здесь нравиться. На удивление, это грело душу лучше, чем гора тёплой одежды у меня в шкафу. Решив не отвлекать его, я принялся рассматривать сидяших за круглым столом. Пин, внимательно слушавший выступление своего партнёра, явно не спал пару ночей. Но, в отличие от меня, выглядил достаточно бодро. Возможно, механику просто было не привыкать к такому режиму — на земле в его мастерской свет не гас до самого утра. В слепой надежде, что и к моим несчастным четырем часам сна можно привыкнуть, я наткнулся на Нюшу и задумался, есть ли на ней макияж? Она выглядела свежее всех на этом небесном корабле, словно в её сутках есть как минимум лишних шесть часов сна. Если это действительно так, то признаюсь честно — я ей завидую. Сон для меня, что в космосе, что на земле, был почти не досягаем, с наступлением тепла я стал засыпать под утро, в конец измученный своими собственными мыслями. И мысли эти часто были о… вот черт. Я выруглась про себя, закатывая глаза. Опять он, серьёзно? Но Бараш действительно наблюдал за мной все это время. Разумеется, глядя свысока. И когда лекция закончилась, а до конца жизненного цикла какой-то звезды (я, разумеется, прослушал название) оставалось несколько минут, он встал из своего кресла, направляясь ко мне с, казалось, нестераемой усмешкой. То, что Нюша тоже поднялась из-за стола ситуацию не спасало, хотя её компании я был бы рад . — Тебе что-то нужно? — попытался улыбнуться я, но вышло как-то натянуто. Зато Бараш держался самым беспечным образом. — Поговорить к примеру, — пожал он плечами. В тоже время красноволосая девушка подсела к Ежику, однако я все ещё чувствовал его встревоженный взгляд на себе. И, не буду скрывать, это придало мне какой-то смелости. — О чем? О звездах? — Приземлись, парень, и успокойся. Почему такой заведенный-то? Я вновь сложил руки на груди. Вместо стыда и жгучей обиды я почувстовал рассдрожение. Надоело.        Почему я должен приземлятся для кого-то, опускаться на их уровень? Надоело. Почему я должен стремится вверх, только чтобы приблизиться к их уровню? Надоело. Почему я должен жить, черт возьми, проживать свою жизнь так, как надо им? Почему я что-то они уверены, что я что-то им должен? Почему я уверен, что действительно им что-то должен? Надоело. Надоело. Надоело. Я медленно выдыхаю, стараясь потушить это внезапно вспыхнувшее пламя, пока оно не вылилось в жестокую словестную перепалку или в мои обессилиные соленые слезы. Парень напротив ещё что-то говорит в своей привычной нарциссической манере, но я его уже не слушаю, прикрыв глаза. Почувстовав лёгкое касание к своему плечу, я резко оборачиваюсь к Ежику и вымученно улыбаюсь: по крайней мере, он со мной, а значит, все не так плохо, как кажется. Да и вообще, глазам, наполненными мимолетными слезами и грустью, верить нельзя — одно из немногих правил, которых я придерживался. Ведь истинные краски будут видны только после засыхания. Через несколько секунд, звезда закончила свой жизненный цикл. Мог ли я сказать что-то об этом событие? Ни слова. Они просто не приходили в голову, как бы я не старался, а яркие картинки не оставались в памяти, как бы я не пытался их задержать. Но, наверное, это было не столь важно сейчас, чем то, что я чувстовал. Это были сложные ощущения и я не думаю, что смог отгадать их всех. Радость, злость, грусть, желание доказать свою правоту и нежелание общаться с кем-либо. Столько противоречущих эмоций, мыслей и чувств, что они с лёгкостью дали начало чему-то новому, чему-то устремленному вверх, словно безымянная гора; гора характера, гора личности. И, я почти уверен, пройдёт пару лет до того, как я поблагодарю всех этих людей за бесценные жизненные уроки… но сейчас, глушенный подростковом максимализмом, это выветриться из памяти, давая наступить на эти грабли еще раз, столкнуться с полным непониманием следующим утром… И все же, это жизнь, и пока есть, за что или за кого цепляться — ничего не потерянно и никто не потерян.