В холодных объятьях космоса

Сейчас, прислонившись к холодной стене Шаролета, я с грустью и, может быть, даже с отголоском страха осознаю, какой же корабль пустой, тихий, бездушный. Я полностью уверен в этом, хотя эта уверенность и удивляет вторую, более приземленную часть меня, ведь звонкие голоса, высокий смех и звуки разговоров доносились даже через закрытую дверь моей каюты, не давая провалиться в дневной, а может быть и ночной сладкий, но тяжёлый сон. Выспаться в космосе, на удивление, оказалось сложной задачей. И я не мог ответить, почему. Шуршание шестеренок было почти беззвучным, работающих часов у меня не осталось, а надоедливых мигающих лампочек в каюте, к счастью, не было. Но в команте неизменно (а как иначе) присутсвовал я сам, а это было почти равноценно. Иногда ночью я просыпался, неизвестно от чего, и с трудом пытался отвлечься от душащего желание распахнуть неоткрывающиеся «окно». Ощущения были сродни той жаркой, душной июльский ночи, но в каюте была заткнутая система увлажнения воздуха¹, и вместо высокого давления на меня с той же силой давали собственные мысли. А вывезти их с головы оказалось более трудной задачей, чем проветрить комантку, если учитывать, что находились мы даже не на земле. Раньше мне помогала прогулка. Ранним утром или поздно вечером — не важно; в лёгкой футболке на велосипеде или в тёплой куртке под снегопадом — тоже значение не имело значения. Мои мысли просто оставляли меня, следуя за ветром или смываясь дождём. Я почти не помню ни день до, ни день после того, как впервые, невзначай, поделился этим невероятным явлением природы, однако сам момент могу чётко увидеть в своей голове. Это были первые жаркие деньки лета, те немногие, когда по привычки у меня получалось встать рано, около девяти часов, и, не зная, куда деться, я направился к Барашу. Воспоминая заставили меня, до сих пор стоящего в центре комнаты, присесть на край своей кровати и нахмуриться: тот факт, что мы с этим парнем действительно когда-то дружили достаточно сильно ошарашивал. Хотя да, были такие времена. Он сидел на ступеньках своего дома, свесив голову, и рассматривал какой-то полуисписанный листок. Помохав ему, и поймав уставший взгляд Бараша, я перешёл на бег, впрочем, снизив скорость, оказавшись у каменной невысокой лестнице. — Пытаешься поймать вдохновение? — спросил я, присаживаяся рядом. — Ага, словно бабочку в сачок, — понурно проборматал Бараш, потирая глаза. На нем лёгкая светло-фиолетовая рубашка и, кажется, домашние шорты. И ещё одна рубашка, но уже гораздо плотнее и теплее, на два размера больше. — Зачем её ловить? — недоумевал я, но Бараш вновь раздражённо закатил глаза, и мне пришлось обьяснить, отводя взгляд в сторону, — Бабочку, тоесть. Парень замер и принялся молча смотреть на меня, как бы говоря: «ты серьёзно?» — У них очень хрупкие крылья… — Неужели Ежику все же удалось убедить тебя не забираться на Эверест, а потратить вечер на изучение энциклопедий? Похвально, — скептически прервал он, не без насмешки в голосе. В тот день я лишь посмеялся, отметив про себя, что действительно был бы не против почитать какую-нибудь из его толстых книг… на вершине Эвереста, в лучшем случае. И вдруг, сравнив свою футболку с тёплой рубашкой Бараша, я спросил: — Ты был здесь всю ночь? Уж больно тепло одет. Парень с опозданием отозвался, убрав прядь вьющихся волосы за ухо. — Ну, почти. Я писал поэму с часу ночи до четырёх утра и, встречив рассвет, вернулся в кровать, — пожал он плечами. «Рассвет… — всплыло в моей голове — Надо будет встретить ещё один». И спустя несколько дней я действительно сделал это, опять оставшись у Ёжика на ночёвке. — И как спалось? Пять часов, не очень много, — заметил я, нахмурившись. — Я не засыпал, просто пялил в потолок, — повёл плечом Бараш, кажется, наш разговор ему наскучил. Все внутри меня сжалось и я не знал, почему. Так важен он мне был? Вряд ли. По крайней мере, сейчас Бараш чуть ли не последний человек, которого я ценю, но тогда… — Правда? Мне казалось, что побывав на свежем воздухе, засыпаешь легче, — неуверенно дополнил я, украдкой поглядывая на парня. Вдруг он резко вскакивает и, повернувшись ко мне лицом (я заметил, как у него вмиг загорелись глаза), внезапно спросил: — Кто для тебя «та самая»? Резкая смена темы разговора, даже слишком. Между нами, разделенными примерно одним метром, воцарила тишина. И если Бараш, как всегда, держался гордо и уверенно, то я действительно пожалел, что не накинул ничего на себя — сейчас спрятать руки в карман казалось необходимостью. — Это тот человек, который понимает и принимает тебя, — неуверенно начинаю я, однако продолжаю чуть более твёрдо, — полностью. Он не видит в тебе идеальный обзор, и сам таковым не является. Это просто человек, который поможет, а может и научить ценить и любить себя. Тот, кто любит и любимым и одновременно дарит тебе такое же ощущение и… — Тот? — перебил он меня, его глаза при этом искрились пугающей и злой насмешкой. — Человек, — повторил я, вжимая голову в плечи, словно оправдываясь. Вообще-то, это плохо. Опрадвать свои действия, эмоции и чувства — это точка ниже нуля. А самое грустное в этом, осознание того, что я опустился ещё ниже, причём давно, в то время, когда выпал первый снег. Хотя, по моим ощущением с того момента прошла целая вечность, а если учесть, что сейчас мы куртимся где-то в космосе — целых две. И единственное, что я ещё могу вспомнить — было холодно. Может быть, пошёл дождь, может быть просто дул ветерок, но когда я попрощался с Барашем, по пути домой, обнимал себя руками, чтобы хоть как-то согреться. Вернувшись в реальность, я слегка встрепенулся. Проблема осталось той же, куда и как сбросить груз накопившихся мыслей, что так сильно мешали банально уснуть. Так что я начал искать решение. Хотя, если быть честным, то начал поиски ещё два дня назад. От прослушивания любимой музыки до «разговора с бумагой», как называл это Ежик. Первое помогало лишь на несколько минут, я действительно забылся, но стоило песням закончиться и начать идти по второму кругу, понимал, что мыслей в голове не убавилось. Скорее, наоборот, вместе с тысячми тревожных дум появились еще и текста о любви и расставании. Неплохо, но все же — не средство от бессонницы. Что касается письма… Я бросил взгляд на стол, находившийся напротив кровати, прикрученый винтами или чем по-крепче, а после мои глаза нашли и разрисованные чем-то на подобии букв (хотя они больше походили на латинские) черновики. Они напоминали те, что лежали на полу Лосяшевской лаборатории. Только плоды учёного имели ценность примерно в две-три Нобелевской премии, а мои… вряд ли они являлись нечто большем, чем переводом бумаги. М-да, стоит признаться: пробежать десятикилометровый марафон было бы гораздо легче, нежели выразить весь этот ураган эмоций внутри меня собственным скудным словарным запасом. К тому же, пока на ум придёт нужное слово — те эмоции начнут размываться. Они словно мыльные пузыри — переливаются всегда по-новому яркими и разноцветными разводами, чтобы через несколько секунд лопнуть, оставляя лишь немного мыльной воды. А изобразить их в точности уже невозможно, так что я никак не мог собраться с силами, чтобы закончить хотя бы один листок. Все казалось искаженным, но в точном порядке букв и слов я не находил ошибок. Когда я и этим своим переживанием поделился с Ежиком, он легко ответил: «Просто начни писать о том, что тебе действительно нравится, тогда ты точно не бросишь на половине». И он был прав, я не дописал до половины — я остановился намного раньше. Хотя попыток было достаточно много, целых три. Я осторожно подянлся с кровати, ловя себя на мысли, что голоса почти полностью стихли, и подошёл к столу. Первый листок лежал поверх каких-то двух. Взгдяд сразу уловил первую фразу: «Ежик — один из самых лучших людей в моей жизни и, собственно, на этом чертовом корабле», впрочем, она была перечеркнута. Чёртово чувство вины или стыда сдавливало мне горло даже сейчас. Вот только вина за что? И стесняться здесь, вроде бы, нечего. Но ситуацию, смешную донельзя и чертовски грустную одновременно, эти риторические вопросы ни капле не прояснили. Пробежавшись ещё по парам строк, на которых было написано тоже самое, но с замененными и все так же перечеркнутыми словами. Отодвинув листок в сторону, я машинально нашёл другой: так странно, что местоположение именно этих бумаг отпечатались в моей памяти крепче остальных. Второй листок, мне казалось, получился лучше, а зачеркнутых слов было меньше. Хотя и смысла там мало — лишь описание Шаролета, пейзажа космоса, который до сих пор пугал, и кухни. Только сухие, будто недописанные и обрывающийеся предложения. Читать их не было никакого желания и интереса. Так что, пробежавшись глазами, зацепляясь за некоторые обровки предложение, таких как: «слишком мало места» и «чувство, будто заперт в клетке», я отложил и эту бумажку. Третью я даже хотел проигнорировать, но любопытство оказалось сильнее, и, взяв в руки листок, я с тревогой начал его рассматривать. Содержание я почти не помнил: временем написания была тёмная и усталая ночь. Не та, что окрыляла, окутывая магической дымкой и даря спокойствие, а скорее наоборот — та, что давила, пугала, вынуждая спрятаться под тёплое одеяло, и заснуть, не открывая глаз. Может быть, поэтому я и не мог разобрать почти ни одного слова. А может, всему виной мой совершенно не калиграфический почерк, скачущий по бумаге. Но, приблизив листок чуть ближе к лицу, я наконец смог разобрать хоть что-то. «Мне обидно» — перечеркнуто три раза подряд так, чтобы никто не смог разобрать. И возможно, недели через три я тоже не смогу, если этот листок все ещё будет лежать у меня на столе. Я тут же отшвыриваю листок подальше, но, несмотря на ту силу (или слабость), он лениво и рассабленно опускается на пол, словно все ещё зелёный листок в начале осени. От бесчисленных мыслей, что обидно мне не должно быть даже в теории, ведь люди на этом корабле итак отдавали мне слишком многое, меня спас громкий стук в дверь. Однако, за ним последовал ещё один стук, уже намного тише, словно извинение. Я облегченно улыбнулся: никаких сомнений и быть не может, это — Ежик. — Да? — неуверенно отозвался я, лишь потому что дверь долго не открывалась. Заявляясь в мой двухэтажный домик на Земле, он, скорее всего, даже не стучался бы дважды. Но удостоверился бы, что я дома и не сплю. А вот я мог заявится к нему хоть в два ночи — он позволял мне откидыать все нормы и правила этикета и, черт возьми, как же я был ему благодарен. Настолько, что даже задумался о том, как же убрать весь беспорядок у меня в команте за несколько секунд. Тревога снова накатило, впрочем, теперь можно было сказать, что за дело. Хотя, зайдя впервые в мою комнату пару дней назад, Ежик проранил что-то вроде: «Здесь так чисто, на тебя не похоже. Все нормально?» — в шутку конечно. Но сейчас темноволосый парень, наконец открыв дверь и слегка помохав мне, вновь замер почти в том же месте. Я повторил движение рукой — получилось как-то нелепо, но друг улыбнулся. Ежик, сделав ещё пару шагу, остановился у моей кровати, нетроннутой и застеленной. Запоздало поняв, что бесчисленные перечеркнутые бумажки я не куда не уберу, я решил сделать то, что получалось лучше всего — перевёл все в шутку. — Видишь? Теперь я не такой странный, правда? — наиграно улыбнулся я, рукой указывая на листки, лежавшие на столе, что служил мне опорой, не давая отступить назад. Если бы не его край, за который я так отчайно вцепился, я бы шагнул, впрочем, ударившись спиной. — Странный, причём по всем пунктам, — улыбнувшись, проговорил он без тени упрёка, но я все же раздосованно выдохнул, вынуждая его продолжить, — Во-первых, ты действительно меня послушал, вау, я приятного удивлен, — воскликнул он уж слишком эмоционально. Но, видя моё подавленное состояние, продолжил более серьёзно: — Во-вторых, я не думаю, что тебе это помогает, извини. — Ты ещё и извиняешься, отлично, — закатил я глаза. Я снова забыл, что мои приёмы работают на всех. На всех, кроме Ежика. — Перестань, хочешь поговорить? — спросил друг, присаживаясь на край, и вытянул руку, явно приглашая сесть рядом. Но я не спешил этого делать. — Не о чем говорить, — протянул я, повернув голову. Ежик, уже успевший подтянуть ноги к себе (предварительно сняв ботинки, разумеется, хотя я и не понимал такой чистоплотности), устало вздохнул. — А мне кажется есть, — чуть более упрямо сказал он, пристально глядя на меня. Я молчал, прикусив губу. Что можно было ответить, кроме бессмысленной грубости, о которой в ту же секунду пожалел бы? На ум мне ничего не приходило. Ежик, помолчав ещё несколько секунд, все же продолжил: — Тебе здесь не нравится, правда? Неожидав такого вопрос, я поднял взгляд на него. Однако, не выдержав пристальный взгляд друга вновь принялся рассматривать пол. О, и ещё тот самый упавший листок. Пытаться разглядеть слова, зачеркнутые и сокращённые, оказалось достаточно интересным занятием. — У тебя странные вопросы, — медленно отвечаю я. Сделать виноватым друга, который пытается помочь — именно то, что я обычно и делаю, прекрасно. — А у тебя странные ответы. Знаешь, то, что ты не говоришь всю правду, меня немного тревожит. Поначалу я думал, что ты делешься этим с другим, но, оказывается, это не так. Сейчас я переживаю только за тебя. Я понимаю, что рассказать кому-то о своих переживаниях сложно, но держать все в себе — ещё хуже. — Тебе здесь нравится, — наконец проговариваю я после недолгой паузы. — И что? Мне много чего нравится, — пожал он плечами, вставая с кровати, — Например, — Ежик собирался продолжить, но тут же отдернул себя. Я перевёл свой взгляд на парня, сейчас он действительно выглядел так, словно выдал то, чего не должен был. — Например? — Это не важно, речь не обо мне. Что нравится тебе? — нервно улыбнулся Ежик, резко поменяв тему, но, к слову, он, к счастью или к несчастью, спас меня от необходимости честно отвечать на то, что черт возьми со мной происходи так что я действительно был благодарен ему. — Книги по философии, — мой быстрый ответ, кажется, удивил нас обоих. Но, отчего-то решив продолжать говорить этот бред, я неуверенно дополнил, — и фотоальбомы. Может быть, зайдём на днях к Кар-Карычу, он наверняка прихватил с собой парочку. — Десятков? — Ежик был сбит с толку, это легко можно было понять по бегающим фиолетовым глазам, однако, все же решил подыграть мне в этой слишком странной и невызывающей никакого доверия игры. — Отличная идея. Я за. А когда он был против? Хороший вопрос, на который у меня так и не нашлось ответа.