В холодных объятьях космоса

На самом деле, я никогда не жаловался на здоровье, особенно на спину, о которой постоянно плакался Бараш. Но сейчас, после трех часов созданий подарка для лучшего друга, прищнаюсь спина (не)много подбаливает, заставляя делать перерывы каждие полчаса. И нет, на удивление, я не забыл про Новый год. Просто в этот раз подарок был особенным, крапотливым и, не поверите, я начал делать его почти с лета. Тогда почему за день до праздника я чуть ли не тону в оберточной бумаге и лентах? Хороший вопрос. Ещё раз выгнувшись в спине, я окинул свою команту взглядом: маленькая, но яркая, с вечным беспорядком, однако вещи свои мне терять не приходилось. Четвёртая пропавшая расчёска не в счёт. Мой рай, место, в котором можно было спрятаться, зарыться в одеяло и не видеть никого целый день, лёжа на подвешенной кровати или, чаще всего, на полу. Потому что кто мне запретит? Хотя, никто не ставил мне запретов и в другом, по-своему родном месте. Сразу поймав взгядом фотографию, спокойно лежавшую на полу слева от меня, я взял её в руки. Миленький белый домик моего лучшего друга на листке бумаги получился очень мягким что ли, фотография не передала даже половины твёрдости камня, из которого были сделаны пара широких ступенек. Мне даже удалось поймать на снимке всегда спокойную речку, которая весной такой полноводоной, что однажды даже вылилась из русла небольшим руйчиком. Впрочем, нас это не огорчила — с самого утра мы пускали самодельных корабликов. К вечеру, кончено, мокрые были не только разваливающиеся бумага старых газет, но и мы с Ежиком. Признаюсь, в планах этого не было, но кому они вообще нужны, если не подстраиваются под смех и слезы? Выдохнув, я безжалостно (почти) порвал фото на пополам, радуюсь, что оставил для себя ещё по копии. Хотя, край бумаги естественно пошел змейкой, но мне это и нужно было. Следом нашёл изображение своего дома и вновь разделил его на две половинки. Следующий снимок я решил не рвать — наша совместная фотография выглядела куда красивее и живее, чем наши дома. Пару секунд поразмыслив, я пришёл к решению, что мне необходимы ножницы. Так-с, помниться я говорил, что ничего не теряю? Это правда, но то ли мой уже сонный рассудок, то ли мои слипающиеся глаза, которые на утро обязательно будут красными, не давали мне найти режущий предмет. А ведь я им уже пользовался сегодня. Вставать на ноги не хотелось, но образ конечного результата, который уже появился в моей голове идеальной и, я уверен, неосуществляемой мыслей, подтолкнул меня, так что, тяжело вздохнув, я поднялся, помагая себе рукой. Однако, «вид сверху» не помогал, хотя я и не надеялся, что смогу найти ножницы лишь поднявшись. Ну, разве что совсем капельку. Что ж мир жесток, поэтому, наверное, стоит разгести этот своенравный «порядок». Тяжело вздохнув, я бросил взгляд на круглое окно. Мои глаза не сразу нашли что-то кроме темноты, ночь за стеклом слишком сильно контрастировала с моими яркими оранжевым стенами и приятным светом лампочки. Но ночь не была пустой и страшной, как раз наоборот. Сегодня, а может, правильнее было бы сказать завтра, под покровом тьмы отдыхали сугробы, птицы едва-едва подпевали легкому ветру, который, нужно отдать ему должное, разогнал облака, позволяя луне сиять в полную силу. Её свет рассеивался, стекло и лампа оказались слишком сильными противниками. И, наверное, заевшие слова Лосяша послужили причиной любоваться луной. Обычно я проводил её скучающим взглядом, направляясь в кровать или на кухню. Но однажды, засидевшись на одном из каких-то праздников и укутанный в тёплый плед, мы, на удивление, не только смогли продержать разговор с учёным в течении пяти минут, но и завести его в достаточно неожиданную тему. А начиналась все с сигарет¹. — И, вы даже не представляете, он заявил, что больше не курит, — возмущался Лосяш, но достаточно вяло. То ли ему и не хотелось вообще осквернять честь своего друга, то ли поздний час взял своё. Я кивнул, рассматривая скатерть на широком столе уже опустевшим — в гостиной дома Кар-Карыча мы были одни. И тогда, и сейчас я не смог бы сказать, где находились другие. Впрочем, это не так важно. И пусть я пыталсь, но вспомнить Пина с сигаретой не получалось. Так что и его отказ от этой вредной привычки во мне не вызвал почти никаких эмоций. А тем временем Лосяш продолжил: — Но я прощу ему это, — улыбнулся учёный, кажется, сейчас он скорее разговаривал сам с собой, — ведь причина, по которой он бросил… вы не догадываетесь? А нет, значит, он все ещё про меня помнил. Я вновь пожал плечами: — Биби? — выпалил я первое что пришло в голову тихим голосом. Несмотря на то, что мысль пришла мимолетно, на душе тут же потеплело. Биби — ему сейчас шесть — сын Пина² и, о боже мой, самый добрый человек, которого я встречал. За него я и сам мог сделать все, что угодно, пусть старался не показывать эту странную привязанность и дружбу к сообразительному мальчишке, я воспринимал его почти как брата и, чего таить, был бы безумно рад выглядит в его глазах человеком, к которому можно и нужно обращаться за помощью. А может, я вновь приувеличиваю свою важность — до сих пор, на мой вопрос все ли у него в порядке, Биби что-то быстро проговаривал, отводя грустные синие (в отличие от карих Пина) глаза куда-то в сторону. Впрочем, кажется, он не делился грустью ни с кем. — Верно! И пусть сейчас я действительно до глубины души проникся таким жестом нежности и любви к этому мальчишке, но тогда все, на что я был способен — хмурый взгляд и размышления, уместно ли будет попросить выкурить ещё одну сигарету. Очень эгоистично, признаю. Люди всегда думаю сначала о себе, неважно, день, два или несколько секунд… может, это совсем и не плохо. Как вы считаете? Но, не дождавшись ответа, учёный продолжил: — А знаете, что ещё люди часто делают? Задаются вопросом, «не зря ли». По-моему мнению, это самые ужасные радмышления. Время не повернуть назад, а чаще всего весь вечер занят размышлением об итогах дня. И знатете, к черту самоанализ, я просто хочу жить вечером. Днем. Утром. Улавливаете суть? — Не совсем, — выдыхаю я и тянусь за упаковкой сока. Лосяш передаёт его мне, лишь чтобы опять продолжить шарманку, застягнув пару пуговиц на своей тёплой темной накидке. — Одна из частей дня всегда занята не жизнью, а ее разбором. Конечно, делать это все же нужно — мы выдвигаем выводы, подводим итоги и все в этом духе. Хотя, взять к приму солнце. Оно просто всходит и садиться, а внешние обстоятельства саморучно разукрашивают рассветы и закаты, всегда уникальные, нежные и читсые. Отдает ли солнце отчет в этом? Нет. Подвластно ли солнцу небо, погода? Нет. Однако, за рассветы жизнь отдать, за закаты — жизнь отнять можно, — Лосяш улыбнулсь, — Конечно, мы не солнце, и обогревать планеты в наши списке дел не входят, но… поучиться чему-то все же нужно, — я наконец выдохнул. Не знаю, на каких словах, но я задержал дыхание, до чего эти мысли казались мне родными. Словно они давно пылились в моей голове, но превратить их в слова и подключиться в, вообще-то, все еще общий разговор у меня не получалось. Но все равно, спустя пару секунд Лосяш поднялся из-за стола и ушёл в одну из комнат синего дома. Причём здесь луна? Не могу сказать точно. Но тогда, в ночь полную закусок, газировки и звёзд, я подумал, что каждый человек — маленькое солнце, а луна — друг, дорогой человек, такой, которого встречаешь один раз в жизни. Или, если переводить на старый добрый язык писателей — «тот самый». Вы двигайтесь одновременно, по разным путям, но все же следуя советам друг друга. Ведь имено солнце помогает нам видеть красоту луны, так и тот человек помогает, направляет на верный путь… и меняясь местами. Когда я вспоминал об этом, обычно держал в голове до ночи, а после всматривался в луну. Она всегда казалось новой, «такой я раньше точно не видел». Я восхищался ею, луной, не без надежды, что когда-нибудь моё солнце, мой человек, будет так же проводить со мной каждый прожитый день. Или человека-луну. Или, я знал, что на меньшее и не рассчитывал, если быть честным, человека, в котором нашлось бы все это вместе. Грустно кивнув, я подумал, что сам бы отдавал все без остатка. Но будет ли этого достаточно? Вот в этом я и сомневался. Мой взгляд наконец-то зацепился за ножницы, их ручка выглядывала из-под подушки, которую я так «удачно» кинул с кровати. Что ж, по крайне мере, я наконец смогу закончить подарок и лечь спать! На два-три часа, но все же. Мысли путались, глаза закрывались, тело болело, но отчего-то бросить все на пол пути я не мог. Все или ничего, — чертов драматизм. Взяв в руки ножницы и, не без труда, пару раз «разрезав» ими воздух, я вновь опустился на пол. Чуть пошарив по полу, перебирая фотографии, я все же откапал еще одну совместную. И, положив рядом две одинаковые фотки, меня прошибла досада — надо было сделать три копии, чтобы можно было оставить одну себе на память. Таких вещей у меня много, но я в который раз думал, что эта нашла бы свое особенное место в хаусе моей комантки. И, я уверен, это была бы правда. Старые картинки, запечатлившие самые яркие моменты жизни всегда имели привилегии. Однако фотографий не одиночных, а групповых в моем доме было очень мало. Я не понаслышке знал, как это — находить взглядом счастливых людей, зная, как они потом поступят, как обидят. Тогда непонятный стыд сковывал моё тело, заставляя замереть, прекратить смеятся или разговаривать — если до этого ко мне приходили гости, чтобы помочь прибрать чердак. Словно я не должен был вовсе быть на этой фотографии, не допускать таких глупых ошибок, не быть слепым по отношению к людям подле. В такие моменты я просто убирал их на дно коробки, зная, что вряд ли достану их когда-нибудь. Но с Ежиком, как и в других спектарах, всегда все было по-другому. С ним я по-другому смелся, по-другому плакал, не боясь, что меня осудят и не пытаясь скорее вытереть слезы. Я прерывал каждую его попытку успокоить меня, и тогда он придумал новую тактику. Просто молча стоял рядом. И если в первый раз какой-то отголосок внутри шептал ему просто выйти, то дальше — наоборот. Иногда он мог осторожно коснуься моего плеча, приобнять или, легко и непринужденно, взять меня за руку. На тыльной стороне ладони он выводил какие-то узоры, говоря что-то неразборчивое. И, да, это всегда помогало. Впрочем, поняв, что нахлынувшие воспоминания спокойной могут повалить меня в сон, я вернулся в реальность. И принялся аккуратно вырезать наши силуэты. Сначала, на первой фотографии я оставил лишь Ежика, на второй — себя. И, найдя клей (благо на этот раз вставать не пришлось), начал составлять саму достатчоно детскую композицию. Половина дома Ежика и моего послужили фоном, как бы создавая новый, на сторону с белым домом и протекающей речкой я приклеил свой силуэт, стараясь сделать это как можно более ровнее. А около моего дома поселился улыбающийся Ежик. Позы были неестественными, целый дом выглядил уж больно рвано, однако, на удивление, мне нравилось. Действительно, очень сильно нравилось. Я не смог сдержать улыбки — возможно, не стоило пренебрегать сном, но результат явно стоил каждого потраченного часа. Ну, или так казалось только мне. Еще одна мысль посетила меня, когда я уже собирался ложиться спать: будь сейчас лето — смело можно было выходить на улицу встречать рассвет. *** Донести все подарки к дому Пина, возможно, сначала действительно показалось мне лёгкой задачей. Вот только по какой-то причине я не учёл самого важного — огромных сугробов. А сильный ветер пугал даже в теплом доме. Но праздник все же питал во мне огоньки желания и я, еле-еле переставляя ноги и иногда заваливаясь в сторону, чуть ли не падая, продолжал целенаправленно идти вперёд. Вернее, не вперёд, а по хорошо известной мне тропинки. Я не часто заходил к Пину в гости, но ноги все равно запомнили эту дорогу ещё с лета, когда волны спокойного моря почти сливались с синим небом, предвещающим сильный, уже холодный дождь. Вроде бы, в тот вечер еще сверкала молния, но точно сказать я не мог, все яркие моменты были запечатлёны в моей голове будто картины — красивые, яркие, но весь хронологическую последовательность понять было сложно. Шум, отличающийся от хрустящего снега под ногами, вернул меня в реальность, заставив, вопреки летящим колючим снежинкам, поднять голову. Серый дом и гараж почти сливалися со снегом, но все ещё выделялись — металл, из которого они был смастереы, даже визуально отличался своей твёрдостью. А огоньки гирлянды все же сделали свою работу — дом сиял, пусть их было совсем немного, по крайней мере снаружи, ведь я мог поспорить — внутри он был украшен ими сверху до низу, по инициативе Биби, конечно же. Но вот добрался ли он до гаража? Я с любопытством глянул на огромные металиеские стены, будто они могли стать прозрачнеыми в один миг. Что ж, значит, на застолье нужно будет выпросить у механика ключ… вообще, сделать это совсем не трудно. Пин всегда всем все отдавал, чинил, помогал. Я нередко задавался вопросом, как ему удалось найти с Лосяшем общий язык? Безусловно, их обоих связывала любовь — где-то переходящая в лёгкую одержимость, признаюсь — к наукам, к изобритением, к новым и новым открытиям, но характеры были до того разные… механик заганял себя в такие жёстокие рамки морали, что иногда я просто удивлялся, откуда у него такие духовные силы; а об «ошибках и удоволствиях» разгульной юности учёного он предпочитал молчать, провожая воспоминания настольгической и итнригующий улыбкой. Ему точно было, что скрывать, или хотя бы не офишировать. Или, к примеру, неспешность или её отсутствие. Исписанные, перечеркнутые бумаги Лосяша не могли понять не только лишь его окружение, но и он сам. А аккуратные чертежи Пина были настолько разборчивыми, что когда они попадались мне на глаза, я сразу же думал, что смог бы смастерить по ним какое-нибудь изобретение, хотя даже снеговик никогда не получался у меня ровным. Впрочем эта иллюзия всегда быстро покидала меня. Под размышления, с помощью которых я почти сумел забыть про холод вокруг, я наконец дошёл до двери и, потопов слегка ногами, потянул за ручку. Валившись в тёплый дом, я понял, что снега на моей синей шапке почти столько же, сколько я с усилиями стряхнул с ботинок. Ну и ладно. Пока я возился с змейкой на куртке, мой приход не остался незамеченным. Совунья, возившиея на маленькой кухонке, крикнула слова привестивия, и я ответил ей тем же. Странно, что Пина не было в вообще-то собственном доме, но вместо него расслабленно шагал по коридору Лосяшу в, кажется, кофте товарища. Я кивнул ему и улыбнулся. Вот она — та атмосфера покоя и стабильности, которую так и излучал домик, казавшийся снаружи неуютным и холодным. С улыбкой я снял верхнюю одежду и, положив под елку все подарки (их также надо было разобрать, ведь некоторые я нес пакет в пакете, чтобы хоть както попытаься не растерять их по заснеженной дороге) прошелся до дальней команты, в которой, как я предполагал, находился Биби. Если конечно он не ушёл с отцом. Но нет, он сидел на полу детской и, кажется, собирал конструктор. Причём такой, с которым я бы не разобрался даже с инструкцией к инструкции. -Привет-привет, как настроение? Биби сначала проигнорировал мой вопрос. Но я опустился на корточки и вновь улыбнулся ему, ловя в ответ такую же чистую, слегка неуверенную улыбку. — Отлично, — тихо проговорил он, — а у тебя? — Ну, я уже готов к вкусной еде и подаркам! Пусть и немного нервничаю, — признался я. Странно, как с детьми легко разговаривать о, казалось бы, взрослых вещах. Хотя, я совру, если скажу, что взрослые — не дети. — Из-за подарков? — тут же подхватил Биби тоненьким голосом, — я тоже переживаю, вдруг им не понравится. Я чуть не рассмеялся, отражение собственных проблем у других всегда кажется таким простым. — До брось, главное, чтобы было сделанно с любовью, так? И я задумался, интересно, такое правило все ещё принимается ко мне — почти взрослому парню? Непрошенная тревога, которую я пытался подавить в себе еще с утра, тут же дала о себе знать. Но я взял в руки одну деталь конструктора, разглядывая его, и пытался успокоиться. Новый год — последний день в году, о котором стоит переживать. Он ведь всегда проходит радостно, правда? Хотя отпускать что-либо и оставлять это в прошлым я никогда не умел. — Если ты так говоришь, наверное, это так, — медленно ответил Биби, не смотря на меня. Я немного осекся, он говорит это потому что действительно считает меня кем-то, на кого можно положиться, можно доверять, или лишь чтобы оставить диалог поверхностным, не углубляясь? Впрочем, звук открывающейся входной двери в коридоре привлек все моё внимание. До сих пор пришли не все, и я многое бы отдал, чтобы этим гостем оказался Ежик. Но приглушенный топот, который явно принадлежал не одному человеку, дал понять, что скорее всего это целая компания. Но я все же улыбнулся, маленькие обиды не должны испортить нам весь праздник. Поэтому, поднявшись и напоследок помахав Биби, я осторожно, все еще ощущая себя гостем в просторном доме, вышел в коридор. Первыми я заметил Нюшу и Бараша, весело стряхивающих с себя горы снега. Даже с учётом того, что дом был не мой, я без радости прикинул, сколько воды останется в прихожей. Ежик стоял поодаль, практически вжимаясь спиной в дверь и опустив глаза. Но не успел я начать волноваться за парня, он улыбнулся и, встретившись со мной взглядом, помахал рукой. Обменявшись парой фраз с Барашем, я не глядя пожал руку подощедшему Ежику, которая была значительно меньше моей, и потянул его в одну из комант, зная, что гостинную скорее всего займут другие. Конечно, где-то в одинадцатом часу мы тоже к ним присоединимся, но сейчас то время, которое мы могли провести вдвоём и терять его я не собирался. — Долго здесь? — спросил Ежик, прикрывая тяжёлую дверь и поправляя свой лиловый свитер, натягивая его на бледные запястья. — Не очень, — улыбнулся я, — а ты как добрался? — Ужасно, — я удивленно на него взглянул, Ежик всегда старался подобрать более мягкие слова для всех ситуаций. Но, как оказалось, на в какой-то мере непрошенный круг общения это не распространялось, — чтобы ты понимал, мы вышли два чёртовых часа назад. — И что? — А то, что до дома Пина меньше двадцати минут! Я тихо рассмеялся, но, решив не бесить друга ещё больше, серьёзно отметил: — Между прочем, я помню, как мы добирались сюда за четыре часа и ты, вроде бы, не жаловался. Ежик раздражённо опустился на край узкой кровати, хмуро глянув на меня. А я в это время осмотрел небольшую комантку. Кроме длинной кровати у стены и небольшой белой тумбочки ничего больше и не было. Хотя, мебели у Пина действительно было не много, он в ней просто не нуждался. — Потому что там был ты, — пожал Ежик плечами, — я мог бы хоть целый день проходить всего километр. Я не нашёлся что ответить. Сказать ему, что я, наоборот, готов был весь свет вместе с ним обойти вдоль и поперёк? Но это даже в голове звучало слишком странно, слишком по-другому, и я промолчал. Хотя это ещё тогда ощущалося как ошибка. Между нами воцарило молчание. Вот только Ежик молчал, потому что хотел послушать меня, а я — потому что сказать-то было нечего. Или наоборот, мыслей было слишком много, чтобы уместить их в одно предложение или, хотя бы, закончить изливать их до Нового года. Поэтому я просто произнес: — Пойдем, нас, кажется, уже заждолись, — и, не смотря на него, я вышел в коридор. По скрипу кровати и разочарованному выдоху сзади я понял, что Ежик все же пошел за мной, хотя, он как-будто бы хотел ещё немного задержаться в пустой комнате. Впрочем, как и я. Дорога в гостинную с каждым шагом становилась все ярче и праздничней. Даже гирлянда одним концом была приклеяна к середине коридора и вела дальше, под потолком, огибая просторную комнату. Интересное решение, очень даже миленькое, а на раскрытых дверях сиял своеобразный венок из шесетеренок, который давал понять, чей это дом. Действительно, с полностью включённым светом, накрытым большим раскладным столом, с высокой, нарядной ёлкой, жилище Пина, вечно холодное и темное, было не узнать. До двенадцати оставалось чуть больше часа, но кушать ещё никто не садился. Зато Пин наконец-то вернулся и о чем-то то ли спорил, то ли наоборот соглашался с Лосяшем, сидевшим около него на подлокотнике большого дивана. — Ведь праздники придумали для ночи, а не для дня. Без них она была бы слишком мрачной и тусклой, лишённой тех ярких огоньков на гирлянде, — услышал я часть разговора, а механик, кивая, сделал глоток какой-то газировки. — Ночь? Мрачная? Да вы спятили, — выдохнул Бараш, до этого стоявший рядом с Нюшой, видимо решил присоединится к разговору, — ночь — самое яркое время суток! Чего только стоят миллионы звёзд на небе! Да и к тому же, за исключением неба над головой, всегда можно прикрутить лампочку. — Звезды они и в Африки звезды, мой друг. А вот сияние — отражение солнца, — повёл плечом учёный механик. Складывалось впечатление, что они толком не понимали друг друга. Говорили примерно об одном и том же, но все же, о разных вещах. А отвечали словно самим себе, а не собеседнику. Поэтому мы с Ежиком, остановишвиеся у двери на небольшом расстояние, вновь были предоставлены друг другу. И ведь парень это понимал, его фиолетовые глаза, казавшиеся в этом свете почему-то бледными, выжидающе уставились на меня. — Как прошёл год? — выпалил шепотом я первое, что пришло на ум. — Быстро, очень быстро, — с какой-то грустной улыбкой ответил Ежик, — Но знаешь, чего было как обычно предостаточно? Он задавал этот вопрос каждый год. Я всегда знал на него ответ, но не отвечал и старался сыграть истинное любопытство на своём лице. — Чего? Он должен был ответить мягкое и родное «тебя», улыбаясь нежной, но задорной улыбкой, обещающей ещё очень много приключений в новом году, но, как назло, в тот момент, когда он уже собирался сделать это, между нами, словно молния, промчался Биби, и праздник начался. Пин одарил сына самой тёплый улыбкой на свете, и Лосяш постарался сделать то же самое. Это было сложно, ведь улыбался он редко и то лишь в порыве некой эйфории, которую нередко приносило ему лёгкое злорадство. Но добрая улыбка у него все же получался неплохо. Через полчаса пришёл Кар-Карыч вместе с уже знакомыми мне философскими рассуждениями — летом мы с Ежиком часто отдыхали на его террасе. — Новый год — новая жизнь. Поэтому, пусть новогодняя ночь станет ночью сожаленья и потерь, ведь иначе у вас не останется места на новые важные вещи! — поправляя свой неизменный синий пиджак, проговорил он сомнительный, даже с моей точки зрения, тост. — Глупости, — проворчала Совунья, ставя на стол, я надеялся, последную тарелку салата, — Мои блюда ты всегда оцениваешь высшим баллом, а ведь они почти не меняются, — справедливо заметила она. — Конечно, ведь некоторые вещи до того и данны, чтобы пронести их через всю жизнь. И твои шедевры, дорогая Совунья, именно такой случай. — Ну-ну, — отмахнулась она. В слудующие полчаса пришёл Копатыч, а количество еды на столе, разумеется, увеличились. Теперь уже фруктами и овощями. На нем была клеточная рубашка по размеру, которая сильно напоминала ту, что висела у Бараша в шкафу. Почему-то это заставило меня улыбнуться. Хотя, стоит признать, рубашка Бараша как будто отдавала холодом, была пропитана грустной и мелонхоличной душой поэта и романтика, когда как от предмета одежды огородника, наоборот, веяло душевным теплом и понимание. Под негромкие разговоры про оружай в этом году незаметно прошло не мало времени. И вот, наконец-то, спустя ещё двадцать минут начал подступать Новый год. Приятная суета появилась в команте, кружась, словно метель. Но, в конец концов, какое-то радостное чувство начинало «развязываться» в моей груди, считая долгожданные секунды. Время, словно усмехаясь, замедлило ход. Впрочем, когда ждёшь целый год, это уже не такая существенная потеря, она лишь нагревала интерес. Что там, за шторкой будущего? Какие слезы, из-за чего? Насколько звонкий смех, с кем? Какие открытия, какие победы, какие неудачи или лишь признаки её, которые в конце неожиданно обернутся триумфом? Какие люди будут рядом? Я, как по команде, повернулся к Ежику и встретился с ним взгядом. Он улыбнулся и, когда часы били двенадцать, прошептал тот ответ, который так и не сказал у дверей: «тебя». А может, мне просто послышалось. Забавно, как человек, который прошёл вместе с тобой столько лет, теперь уже запросто перетягивает внимание от бегущего вперёд времени на себя. Словно еще раз повторяет, подтверждая: без него это будет уже кардинально другая история. История, которую мне совсем не хотелось начинать. Потом, уже в следующем году, мы начали раздаривать подарки. И я не без гордости заметил, что Ежику безусловно понравился мой подарок. И тут же возник вопрос: тогда кого я боялся? Следом он мне подарил фотоальбом. Фиолетовый наверху и спускающийся голубым к низу. Фотографий было около пятидесяти, и совсем недавние и достаточно старые, а на половине альбом лежал листок с надписью: «Для новых историй старой дружбы!» Я бережно захлопнул подарок и с улыбкой поднял голову, глядя на друга. — Ты экстрасенс? — На самом деле, я не был уверен, что мечтал именно о таком подарке, но восторг от него давал чётко понять: чего бы я не ожидал — Ежик явно знал меня лучше и то, что мне было нужно. Он рассмеялся и от этого смеха внутри потеплело. — Вовсе нет, просто подумал, что возможно тебе взбредет в голову забраться на Эверест, — махнул он рукой с наиграным безразличием. — А ты? — ответ я уже знал. Опять. — Буду рядом, естественно.