Черная вода

Исааку двадцать четыре, когда он снова проигрывает. Кажется, за это должны вручать отдельный вид отличительных грамот, за вторые роли и анти-победы. Исаак не может считаться гением, потому что есть Уодсворт, которому как будто с неба падают гениальные мысли, когда он не думает об Анне Монморанси, к слову. Гарибальди конкурирует с Уодсвортом за первое место, и иногда он побеждает в этом полушутливом поединке с другом. Исаак знает секрет философского камня: общепризнанная гениальность — это не только ты сам, но и возможности операционной, исследовательской лаборатории, в которых ты работаешь. Это — и штат твоих подчиненных, которые возьмут на себя самые грязные работы, позволяя тебе не тратить время на глупости. Гениальность — это фамилия, позволяющая тебе по-барски раскрывать все двери, славящиеся своими замками. — Мы расширяем границы своей империи, дети, — как-то оповестит своих детей за семейным ужином отец, Авраам Фельдман. — Теперь в дополнение к нашей клинике, есть морг, лабораторный корпус и крематорий. То над мелочностью чего Исаак бы еще пару лет назад бы посмеялся, но сейчас он каждую песчинку оценивает как возможность. С Уодсвортом он больше не спит, это было несколько раз, и это было прекрасно, хотя Исаак и не думал, что мог бы начать свою телесную взрослость с чего-то подобного. Уодсворт был молод и прожигал жизнь прекрасным огнем. А Исаак почему-то на время решил завесить тяжелыми бархатными шторами все свое пресловутое, неспящее критическое мышление. Хотелось убедить себя в том, что Анна выберет Джепетто Гарибальди, захочет чистой и новой судьбы в далеком Ватикане. Но нет. Так в жизни не бывает. Не происходит чудес, а случайности оборачиваются в сумме — горем. — Исаак, — говорит Уилл однажды, — Ты ведь понимаешь, почему мы не можем? — Понимаю, — даже в такие моменты Исаак умудряется понимать, не отворачиваться от него в кровати, и смотреть прямо в глаза. Снимать гостиницы, наверное, стало утомительным для такого как Уилл, хотя, однажды, казалось чем-то новым, прекрасным. А новое, как известное, — это давно забытое старое. Когда-то у Уилла был такой опыт — в закрытой школе для мальчиков. Такие связи, конечно, успокаивали, ибо каждый интуитивно, следуя собственной природе, знал как удовлетворить себе подобного. — Я решил, что женюсь на Анне. Во многом, благодаря тебе. Исаак знает, что тот, что обладает качествами Уилла, заслуживает племянниц короля или юных ватиканских герцогинь, но на этот раз воздерживается от красивых слов. — Гарибальди — повеса и мот. Анна — не дура, хотя очень пытается таковой перед нами предстать. Думаю, все в твоем уравнении сходится. Исаак тушит последнюю выкуренную сигарету уже в полном одиночестве. Пора работать, да так, словно завтра у него не будет. Гениальность — не в содержании, а, кажется, в форме. В университете он потребует для себя академическую командировку, потому что в Лондиниуме он никогда подготовит тезисы к своей диссертации так, чтобы они сразили всех наповал, минуя преграды из частокола гениев. На горе Гарт Хилл, что близ Кардиффа, говорят, можно вести раскопки в поисках деталей утерянных доармагеддонских технологий. Источник, однако, небольшой, а уровень радиации, поразительно, зашкаливающе высокий. Всеми и давно было условно принято решение — в Гарт Хилле, этом доагмагеддонском могильнике крайне невыгодно работать. Да и в финансировании не заинтересованы ни государство, ни инвесторы. Но Исаак знает: как говорил великий французский президент доармагеддонских времен, времен почти забытой, неосязаемой во времени Второй Мировой — выбери путь, который не выбрал никто, и ты не встретишь на нем конкурентов. Шарль де Голль. Не сказав ни слова ни Уиллу, ни Гарибальди, ни Анне, с которой он умудряется дружить до сих пор, Исаак сел в автомобиль и двинулся в путь. — Ты должен работать на благо семьи, ребенок, а не заниматься всем этим бредом буйнопомешанного, — отец говорит ему, что не простит, наследства лишит. Кто-то должен занимать главную должность в морге, а никто из братьев — о, удивление — не хочет. А вот Исаак вполне бы смог — с его-то тихим и скрытным характером. — Твоя диссертация не купит тебе места в преподавательском составе твоего университета, как и не куплю тебе его я. И даже ты сам… не купишь его себе, потому что пока я жив, твои деньги — это мои деньги, как во всех приличных и дружных еврейских семьях. Насмотрелся на дурные порядки своих богатых лондиниумских гоев! Засранец! Шлимазл! Люфтментш… Он и совсем переходит на иврит. Мама за спиной отца шепчет одними губами, до ужаса формально и просто: — Храни тебя бог. И шестнадцатилетняя сестра, Мария, единственная, с кем близок в семье Исаак добавляет: — Я запекла тебе мясо и яблоки с собой. — Что тебе привезти? — только у Марии и спрашивает Исаак перед тем как бросить свой дом. — Победу привези. До чего громко звучит. Исаак знает, что это — фактически невозможно, но впервые в жизни, и даже к своему счастью, он — ошибется. Мария кричит ему вслед: — И привези чего-нибудь некошерного, умоляю! В печенках сидит уже все… И Исаак не может не согласиться со своей сестрой.