Черная вода

Исаак трудится не первый месяц — третий. Изучает найденное, забывает о всякой опасности от облучения. Он забывает о еде и воде. Обо всем насущном — как о побочном эффекте от самой жизни. О матери, которая уже устала ему звонить, об отце, который уже снизошел до того, чтобы писать электронные письма Исааку, в которых чуть ли не с подписью семейного адвоката прямо угрожает тем, что если Исаак сию же секунду не усадит свою бесконечно хамскую задницу в машину и не прибудет в Лондиниум в тот же день, семейство Фельдманов лишит его законной доли наследства. Уилл приглашает Исаака на свадьбу через месяц, чего и следовало ожидать. А Гарибальди говорит, что снова выиграл первое место на очередной научно-практической конференции. Мария говорит, что переписывается с каким-то очаровательным аристократом из Иштвана, чей адрес нашла случайно, рискнув купить у какого-то букиниста на черном рынке очень старую потрепанную адресную книгу. Она хочет брать пример с Исаака и бросится во все тяжкие, разумеется с самыми лучшими намерениями, и благородными методами. — Сколько лет адресной книге? — она слышит голос Исаака из динамика телефона. Он понимает, что опираясь на рассказ Марии, что, должно быть, сотня лет. Они оба понимают, что это означает. Возлюбленный по переписке Марии — не человек, не терран. Но когда Мария замирает в ужасе от того, что открылась, Исаак выдает ей совершенно неожиданный наводящий вопрос, косвенно доказывающий его немое одобрение происходящего. — Он — красив?.. — Умен и добр, он очень образован и любит читать. Я словно с книгами разговариваю. Все было так просто: она просто написала письмо в никуда, по адресу, которому более сотни лет. Как и учил ее Исаак: дабы увлечь людей, говори и пиши, о том что интересно им, а еще лучше — о том, что их прямо гложет. Пусть в ваших разговорах будет как можно меньше тебя, и как можно больше общечеловеческого. А еще на первых порах всегда занимай позицию общего блага, блага большинства, ибо это нравится откровенно всем, и даже в случае мерзавцев — лишь притупляет их бдительность. Вот и Мария слушает, пишет именно так. — Мне показалось, что электрокомпания, которой курирует их местная монополия, ворует деньги простых граждан, основываясь на одной схеме, которая позволяет простой компьютерной программе сжигать некоторые данные. Я очень разозлилась, и представила, как ты в подобных случаях картинно ссоришься с представителями Альбионского бюрократического аппарата, выбивая правду из чинуш. Помнишь, когда наша община все-таки добилась льгот, ты шутя приказал этим жалким бюрократам, чтобы они записали тебя как графа Сен-Жермена, и величали отныне только так… Исаак засмеялся. Как забавно все это было, как давно. Он и правда здорово помог их общине, добившись выведения нужного правового прецедента альбиноским верховным судом, когда еврейский квартал как-то задумали утеснять в правах. Отец, правда, определил это скорее в огромные недостатки Исаака. Ну, куда же еще идти не умеющим делать деньги шлимазлам, кроме как в революционеры? В их истории так было всегда. Начиная с самого Христа, которого прямой дорогой привели к распятию фарисеи — хотел съязвить Исаак, но к тем своим двадцати двум годам он понял, что не существует большей ошибки, чем спора с идиотами, даже если таковым, к сожалению, является твой собственный отец. Исаак с ужасом вспоминает, что спустя считанные месяцы после победы их общины, альбиноская служба безопасности воспринимает его шутку за правду. На границе Альбиона и Королевства Франков они находят реального еврейского коммивояжера, так же называющего себя Сен-Жермен. Арестовывают и садят на десять лет за какое-то сотканное из воздуха, сфабрикованное дело. А они с Марией смеялись, потому что были молодыми. Все обещает быть забавным, пока ты молод. Все кажется нереальным до первой смерти и первой крови. — Просто будь осторожна, Мария. — И ты, Исаак. Мария не видит, не подозревает, откуда он разговаривает с ней сейчас. Используя найденный месяцами ранее пропуск, он получил доступ ко все еще действующему, похороненному под землей космическому кораблю, над которым спустя столько веков раскинулся лес, образовалась каменистая пещера и песчаный холм. Удивительно. Почему никто не упоминал, никакая историческая справка не существовала и народная молва не ходила о заброшенном корабле такого масштаба, как он остался незамеченным для стольких алчных глаз людей из ненасытного государственного аппарата Альбиона? Когда Исаак впервые нашел вход к шлюзовой камере корабля и каким-то чудом без преград попал внутрь, и двери раскрылись перед ним, приветствуя его как некого затерянного в истории полковника Найтроуда, Исааку и в голову не пришло, какие миллионы фунтов стерлингов он может на этом заработать. Первое время он даже боялся прикоснуться к чему-либо, пусть и знал, что после подобных работ в высокорадиоактивной зоне ему останется совсем недолго, и год надо прожить за десять, дабы что-то еще успеть. Исаак улыбнулся, едва сдерживая слезы счастья, не веря, как же у него получилось найти подобное сокровище. Почти легенду материализовать. Как Генрих Шлиман, раскопавший некогда Трою. Вот только Исаак был один. У него не было ни прекрасной жены гречанки, чтобы верила в него, как Андромаха в Гектора, ни научно-исследовательских институтов двух содружественных стран за спиной. А впрочем — ничего Исаак не раскапывал. Как и многие выходцы из его пользовавшегося отвратительной репутацией народа, Исаак просто нашел то что плохо лежало, и то что запуганное техногенной чумой современное общество просто боялось достать, замарав руки. Исаак позаимствовал из кабины пилота несколько чертежей и книг. Наверняка на корабле находилось немало вещей, сулящих Исааку слишком, незаслуженно быстрое богатство. И его отец, братья, и даже Уилл с Гарибальди — несомненно подобрали бы, завершили бы начатое. — Полковник Найтроуд, — неожиданно возник механически женский голос из динамика, — вы желаете изъять индивидуальный запас платины и золота из ячейки под номером ноль один? Это — не мое. Думает Исаак. Пальцами он вводит письменную команду отказа на виртуальной клавиатуре. И знал бы он, стоило ему хоть громким вздохом выдать себя, голосовое управление кораблем распознало бы в нем чужого, все люки корабля закупорились бы навечно, и Исаак остался бы замурованным заживо. Навеки внутри. Стоило бы ему сказать да, именно это ждало бы его. * — А может остаться здесь навечно? Защитить в скромном политехническом колледже Кардиффа скромную диссертацию… преподавать идеалистам и оболтусам (это уж как повезет), жить аскетично и забыть обо всем, кроме сестры Марии. Наконец, поменять фамилию на какую-то слишком на альбиноский манер бесцветную, например, Батлер, и на досуге отправлять достаточно неплохие статьи, основанные на изучении и описании некоторых занятных технологий, на которых Исаак заострил бы собственное внимание, всякий раз, когда возвращался на погребенное под землей космическое судно. Однажды Исаак слышал легенду от местных о пещере, упрятанной также высоко в горах, судя по описаниям, где-то близ корабля. Это не было похоже на его излюбленную Платонову притчу о несведущих, заключенных внутри вечной тьмы, людях. Они видят мир как тени на стене, как игры бога с марионетками, чье эхо пляшет на тверди камней. Философ — высшая каста — это тот, кто выбирается наружу, и свет солнца позволит ему увидеть настоящую природу вещей, а затем, познав суть, философ спустится вновь во тьму к людям с целью просвещения. С обязательной миссией избавить всех от мрака неправды, отмыть от грязи иллюзий. Исаак всегда, однако, ловил себя на мысли, что эту пещеру он бы просто засыпал песком. Но легенды простого люда не позволяли фантазии развиться. Только не сейчас. Говорили, что рядом с этой пещерой всегда разорялись пастбища овец, стоило непутевому животному оказаться вблизи. Исааку говорили: после оставалось лишь растерзанное тело и развороченные красные кишки. Исааку говорили, что внутри пещеры расположилось радиоактивное озеро, из которого не пьют даже звери. А впрочем, догадаться об источнике городских легенд несложно, поскольку в пещере стоит устойчивый сладкий запах разложения. У Исаака, однако, не было выбора избежать рока этой встречи. Во время очередной соло-экспедиции на земле близ Кардиффа, оказавшимися столь богатыми на находки, то ли прогулок, которые ведут в никуда, но отводят Исаака подальше от лонидиниумского бытия, и потому так праздно увлекают, Исааку приходится довольствоваться любым доступным укрытием. Ведь, однажды, вопреки всем прогнозам, его настигает страшная гроза. А внутри пещеры и правда все оказывается в костях и ошметках плоти. А озеро и правда — черное от гниения и застоя. Придвинувшись поближе, без капли отвращения, ибо с трупами, как ему кажется, он имел дел больше чем с живыми людьми, Исаак жаждет заглянуть в космически черную гладь. И видит он в ней туманно полупрозрачной, внезапно, только себя. Но другого. Совсем. На нем военный, даже похожий на исторически достоверный нацистский мундир, он старше, по лицу — лет на пять или десять, и оно стало острее, однако, лишь выиграв от этого. А его волосы длинные — в пол — вьются полотном переплетающихся черных змей, стекают по спине черной магмой. Исаак видит себя властелином мира или почти, и почти забывает о том, что скорее всего сошел с ума от интоксикации парами трупных ядов или техногенного могильника. Он вспоминает, как в минуту самого страшного отчаяния Мария выхватила его из их постылой жизни и направила к уличной вещунье, о которой ходили страшные слухи. Говорят, в ее роду были метаселане и она кочует из страны в страну, мистически минуя преграды и блокпосты. Она ничего не ищет в этом мире, кроме денег, а у Исаака они, благо, еще есть. Будучи самим авантюристом то ли по духу, то ли по призванию, Исаак воспринимает инициативу сестры иронично, и утверждает, что шекспировского Макбета вера в слова колдуний к добру не привела. Но она, протягивая вперед нечеловечески костлявый палец серый как сама бесславная смерть, говорит: — Ты этот мир сожжешь, — она показывает на Исаака, а затем ее голос дрожит, когда она говорит о Марии, — а ты сгоришь в этом огне. Воспринимай как метафору. Исаак шепчет на ухо Марие, едва не смеясь откровенно, и препятствовать его чистой эмоции ему помогает лишь безукоризненное воспитание чтить каждого, кто сломан жизнью, преломлен сединой. Но сейчас все кажется таким чудовищно правдивым. Трепещущее, черное отражение Исаака — в военной форме, однако, стоить заметить, что она все же слишком длинная для офицера. Скорее он похож на мага или волхва. А эта повязка на плече,… и розы, розы всюду. Розы и кресты. Как суть поэзии в его уставшей от математики голове. А затем Исаак погружается в гладь воды, в собственное отражение, вылавливая что-то похожее на протянутую к нему руку. Существо — это плетеные, намотанные на черные кости змеи и слизни гниющих мышц. Глазницы пустые и они Исаака не видят. Голосовые связки, вероятно, тоже отсутствуют, но почему-то существо живо, и оно обхватывает Исаака хаотично и резко, за шею, голову, плечи, пытаясь утопить, затянуть на дно, вероломно сожрать. Невозможно, чтобы труп человека остался живым с таких количеством повреждений, с масштабом подобных травм. Если верить прочитанным Исааком древним медицинским трактатам, то даже метоселанин был бы не способен выжить в подобном состоянии. Невозможно. — Я помогу, — шепчет Исаак, догадываясь применить немецкий, потому что уж очень много наталкивающих мыслей навевала галлюцинация о его военной форме определенного, весьма узнаваемого кроя. Если верить старикам-праотцам психоанализа, подсознание не соврет никогда. Вот и Исаак доверяет. И потому и сам говорит. — Пожалуйста, доверьтесь. Доверьтесь мне. И существо, резко содрогнувшись всем телом с раскисающей плотью, громко зашипев, позволяет Исааку вытащить его из воды.