Черная вода

Отец не верит, что Исаак вернулся так скоро. Зная эту отвратительную меланхоличную молчаливость сына, который все же иногда взрывался приступами дерзости, осыпая отца цитатами, прикрывающее истинное хамство изысканностью фигового листа сотканного из выдумок классиков, отец удивлен, что Исаак возвращается спустя лишь несколько месяцев. Исаак повзрослел и, наконец, начал вести себя как нормальный, взрослый человек, как мужчина. Теперь он не просто работает в морге семейной клиники, он воистину живет там. Может, такими темпами и про университет свой забудет, а дальше и женить Исаака можно будет на практичной и бодрой Ребекке Катц, у которой отец — владелец огромной сети альбиноских аптек. Вот тогда заживут! Думает Авраам Фельдман. А ведь теперь на Исаака все надежды: Ребекка уже пренебрегла кандидатурой Иосифа, Иешуа и Вениамина, причем настолько в резкой и грубой для женщины форме, что если бы не деньги ее отца, то Авраам Фельдман неминуемо отправился бы с жалобой к их раввину. А так — только за советом, проглотив как горькое лекарство от собственной гордыни весь свой гнев. Мудрый раввин сказал кратко и проницательно, как впрочем говорил и всегда, ибо если бы он был другим, то свой почетный идеологический пост и не занимал бы. Рискните Исааком, а что вы теряете, Авраам? А, впрочем, так вы даже приобретете. У Исаака манеры дамского угодника и затаенная в глазах темная печаль. Это не может не понравиться своенравной и богатой Ребекке Катц, ибо в Исааке есть кое-что, что она не сможет купить за деньги. За ужином Исаак как-то особенно мечтателен. Ему не терпится вернуться на работу, в ночь, он рад прибытию новых тел в морг, образцов опухолей для гистологических анализов и абортивного материала для судебной экспертизы. Исаак выглядит счастливым. Жаль, только университет все никак не бросит. Думает Авраам Фельдман. — Позволь мне закончить с ужином пораньше, отец. Не позволяет мать. — Как ты отощал, сынок. Просишь прислугу завернуть тебе три наши порции, а сам — белее смерти. И его Ребекка Катц отвергнет, думает Авраам, хмурясь, не понимая, что именно хотел донести до него раввин, говоря о младшем сыне. Тот, старший Фельдман, Иосиф, был для нее слишком толстый и простой, Исаак — будет слишком худой и сложный. Ох, эти женщины — думает практичный Авраам — мыслят словно одноклеточный организм… нельзя им быть наследницами состояний и права выбора иметь нельзя. Теперь Авраам бросил быстрый взгляд на почти уже совсем взрослую дочь Марию и подумал о ее замужестве. После ужина Марии не спится и не работается. Огни круглосуточной больницы Фельдманов горят: это — понятно, там и положено быть нескольким фельдшерам скорой помощи, дежурным врачам. А вот чем занимается Исаак так поздно? Уже последние полгода как он вернулся домой из своей кардиффской командировки он не похож на себя. Он даже на свадьбу Уилла Уодсворта, к которому так тянулся ранее, заглянул символически и вскользь: подарить подарок. Даже не так: деньги наличными, как дарят исключительно далекие люди, которые уже пережили внутри себя полураспад вашей дружбы и уже горят другим, позабыв, что вам нужно именно вам. Мария решается на ночную прогулку. Тем более ей неспокойно от последнего письма Дьюлы. Конечно, он достойный человек, ведь он написал: я должен увидеть тебя в Европе. Он открывает ей счет в европейском банке, и это уже почти что прямое и решительное предложение джентльмена. От его подарков, каждый из которых подобран с огромным вкусом и пониманием того, что может любить Мария, уже ломятся все ее девичьи тайники. И даже комната и кабинет Исаака! Она никогда не думала, что встретит такого достойного человека с первой даже несерьезной, шутливой попытки. Настоящее благословение. Но в эту секунду ей становится ужасающе больно за брата Исаака… Исаак открывает двери не сразу, возится, и судя по отдаленно раздавшемуся грохоту, он с каким-то нечеловеческим усилием запирал техническое помещение, ведущее в подвал. Словно на сто и один замок. — Ты знаешь, что тебя собрались женить? Исаак джентльмен, Мария знает, и потому что бы он там не делал, пусть даже бы решал самые секретные, едва не криминальные вопросы, он не позволит Марии мерзнуть на осеннем ветру. Он набрасывает на нее пиджак, что под халатом, наспех, одним движением снимая оба, но и он пропах формалином. А еще сладковатым запахом мертвого. В черных каплях и серых разводах его белая рубашка. Но Исаак не боится своей участи жениха. — Я не задумываюсь над этим, Мария. Любой мужчина должен сперва создать все финансовые условия для таких обстоятельств, знаешь ли. К тому же, отец не может кому-то пообещать брак со мной, ведь я уже очень давно не молился. Меня тысячу лет не было в синагоге. Для нашей общины — это почти что политическая смерть. Да еще и работы так много, что не успеваешь поверить в бога… Исаак говорит наспех и все подряд, тезисно и в то же время неопределенно, как спикер какого-то лживого политика, ибо что-то в этот час Исаака просто до тряски в руках тревожит. Внизу, под их ногами что-то ударило по стенам громом небесным. Как странно: небесами гремит под землей. Словно потолок подвала оборвется сейчас и Исаак с Марией полетят вниз. — Господи, что это? — Это… как бы тебе это сказать, Мария, вопрос времени. Быстро поправимый нюанс. — Я хочу остаться с тобой. Отец подбивает маму вести со мной глупые разговоры. О каком-то чертовом сорокалетнем лавочнике, которому я, дьявол его побери, пригляделась… — И ты думаешь, я тебя не спасу? Ты примешь предложение от господина Кадара, смею предположить, что он достаточно настойчив. Однако, не спеши ехать к нему, пока мы не получим от него кольца с роскошным имперским бриллиантом. Ну а лавочника доверь темным силам… то есть мне. Придется вызвать его на дуэль. Мария едва не принялась в голос смеяться, представляя своего непутевого ухажера, прячущегося под столом собственной бакалейной лавки от Исаака, вооруженного шпагой. Под их ногами снова затрясся пол, словно даже сыпаться начал. Исаак оправдывал это магией химии и физики, чего-то такого, от чего Мария была далека, как Земля от Марса. — Не пугай меня. Какие к черту темные силы, Исаак?! Что, конечно, назвать темным, дьявольским, это — вопрос философский. И не то что бы у меня было время ответить на него тебе, сестра. Исаак заваривает Марие чай, стелит плед на диване в приемной, там, куда обычно садят семейных адвокатов, следователей, а также безутешную родню, что в ожидании лицезреть покойника, за вскрытие которого они щедро заплатили. — Что тебя беспокоит по-настоящему, ты расскажешь мне утром, когда будешь готова, а пока, запомни, — он прижимает палец к губам, — ты не слышала совершенно ничего, даже если случится Апокалипсис и тебя пригрозят распять. Каким-то образом Мария интуитивно понимает, что все что она хотела поведать о страстной нетерпеливости Дьюлы Кадара — это такая мелочь. Ведь пока брат рядом, просто ничего страшного в ее судьбе не произойдет никогда. Мария замечает, что рука брата, вновь облаченная в медицинскую перчатку, вся в какой-то черной, совершенно отвратительной слизи, но не успевает спросить более ни слова, потому что Исаак тенью скрывается за дверью, а затем, она слышит по звукам — в одной из подземных комнат. * Это был непосильный путь. Исаак иногда сам не понимает, как. У него. Получилось. Когда Исаак впервые привез его — да, теперь Исаак несомненно знал, что чудовищно прекрасное создание имеет принадлежность к мужскому полу, — в свой гостиничный номер в Кардиффе глубоко за полночь, Исаак приволок его на своих руках, спотыкаясь и едва не падая, не представляя, как узнал в непроглядной лесистой тьме дорогу, ведущую в город. Создание, на удивление, вцепилось в Исаака намертво, держалось, оставив после себя глубокие раны от острых, похожих на металлические иглы когтях. Когда Исаак заговорил с ним, снова на немецком, лаконичное, — мы на месте — существо ослабило хватку. Исаак пересилил себя и повернул голову, рассматривая создание уже на свету, и увидел как меж распахнутыми улыбающимся черными челюстями расположилось целых пять рядов острых как колья серых, окутанных темной слизью клыков, а также уместно вспомнил городские легенды о том, почему у пещер Грат Хилла нельзя выпасать овец и прятаться детворе. Кроме того, заметив, какая полоса из черной и вязкой крови, кажется, бесконечно вытекает из тела создания, будто все оно — одна сплошная рана, Исаак понял: — Мы поедем домой. В мой настоящий дом. Там вам понравится больше, я уверяю вас. Пока он укладывал создание на заднее сидение своего автомобиля, смотав в клубок и мягко взбив собственный тренч, словно под детскую капризную голову, создание затихло, даже не пытаясь что-либо произнести, хотя до этого момента было достаточно шумным и вертким. Но оказавшись в машине, создание заснуло, как младенец или старик — быстро и безмятежно, словно наконец, впервые за тысячелетие могло позволить себе перестать непрерывно бороться за жизнь. За полугодие они совершили невероятный прогресс. Создание обрастало достаточно внушительной мускулатурой, более чем достаточной, для того чтобы ходить. Что там — чтобы разорвать в клочья толпу людей, просто применив силу и набежав на них. За годы стажировки у Уодсворта, Исаак не то что приобрел колоссальный опыт в работе с регенерирующим раствором, но и втайне позволил себе внести некоторые корректировки в совершенствовании уникальной формулы. Увы, никто и никогда не узнает о его изобретении, ведь в положении Исаака, ибо в точности зная человеческую природу, он разумел, что может лишь расчитывать на стабильную ежегодную кроху роялти, и никогда — на полноценный, обеспечивающий его и Марию до седин, патент, интеллектуальную собственность. Как бы не был умен Исаак, у семейства Уодсвортов находились в распоряжении самые талантливые альбионские юристы. Целое стадо хищников в законе. Ничего страшного. Исаак умел ждать так же прекрасно, как и терпеть. А вытерпеть он бы сумел, пожалуй, все. Так он решил для себя. Существо еще не было зрячим и говорить обожженными связками пока не могло, но, кажется, прекрасно понимало немецкий в исполнении Исаака. На спине создания уже виднелась крепящаяся к позвоночнику основа кости, что могла бы оказаться креплением целых шести крыльев. Это — не мафусаил. Думал, рассуждал Исаак каждый раз перед тем как заснуть. Это — что-то значительно сильнее. Однако, почему, и неужели в этом мире никто и никогда не слышал о подобной силе? Сколько бы Исаак не проводил времени в университетских и городских архивах и библиотеках, сколько бы индивидуальных уроков не взял у педагогов истории их университета, и даже тайное поступление на вечернее отделение факультета древних языков и гуманитарных наук, — все без толку. Никаких наводящих данных. Либо человечество ненавидело самые отвратительные страницы своей истории, либо скрывало. Либо Исаак попросту не мог поверить в масштаб того, с чем столкнулся. Но сейчас, уложив Марию спать, Исаак спешит вернуться в многокомнатные подвалы своих лабораторий, дабы узнать все ответы. Или просто впервые в жизни прикоснуться к чему-то по-настоящему необъяснимому, а потому — прекрасному. — Вы думали, я покину вас? — Исаак никогда не обращался к нему по-другому, кроме как на вы, понимая все последствия природного превосходства существа. Просто сейчас существо — в беде. Даже боги могут умирать или оказываться в западне — так думал Исаак, и потому предал бы небольшой коррекции тезис Фридриха Ницше. Боги — нужны, и, возможно, они вовсе не умрут, если позволить им возможность воскресения и цель. — Я никогда не покину вас. Более того, ключ от всех дверей — всегда воткнут в замочную скважину, и потому вы знаете, что вы — не пленник. Существо уже каким-то образом оказалось за спиной Исаака, за долю секунды, и как обычно в такие моменты, Исааку стало немного не по себе — так близко оказывались эти клыки, что острее стали, и когти, что сорвут голову Исаака с плеч — в одно движение. И все же Исаак был горд собой как истинный Пигмалион, как творец высшего порядка: многие из этих прекрасных мышц он сшивал сам, собственными руками. Существо коснулось плеча Исаака, совсем в человеческом, цивилизованном жесте, и усадило его в кресло у больничной койки. Исаак подчинился, зная, что обыкновенно должно было произойти дальше. Вечер чтения. Существо жаждало вспомнить язык, любыми способами понять, в каком мире живет сейчас, и что наполняет его бытие. Исаак открыл газету мировых новостей на немецком, и принялся читать вслух. Но сегодня что-то пошло не так, и создание выхватило немецкую газетку из рук Исаака, изорвав ее надвое. — Вы хотите освоить английский? — догадался Исаак, — но тогда газетами здесь вы от меня не отделаетесь. Придется начать с Шекспира и Локка, Фрэнсиса Бэкона и Томаса Гоббса. Создание сделало что-то похожее на кивок, словно чувствовало как-то, что Исаак, думая провести ночь подле своего самого ценного пациента, уже вооружился чем-то настолько качественным как шекспировский «Макбет». Словно слова даже были чем-то лишним, чтобы эти двое поняли друг друга. Создание, готовое к прекрасному вечеру, с легкостью и разбегом первого в пищевой цепи мироздания хищника, прыгнуло в наполненный регенерационным раствором резервуар. Однако, это странное тело словно само управляло законами физики, а не наоборот, ведь вокруг, по комнате, не расплескалось ни единой капли. Черное создание стало одним целым с черной водой. Исаак улыбнулся. Теперь прекрасное существо почти полностью обходилось без ежечасных инъекций морфина и не выгибалось от боли при каждом резком движении. Исаак принялся за «Макбета», но сперва решил открыть случайную страницу и выловить взглядом первую попавшуюся на глаза строку, ибо так научила гадать его сестра, Мария. — «Гнездятся скорпионы под короной» и «Славься, Макбет». «Кажись цветком и будь змеей под ним.» Это — хороший знак. Думает, Исаак улыбаясь. Ведь спасает ли он бога или царя — разницы нет. И даже если бы — самого дьявола — так, наверное, будет даже намного лучше.