Черная вода

В городе происходят страшные вещи: наверняка Исаак об этом не слышал, так он намертво погружен в себя. Пропадают люди. Затем их тела находят в Темзе и на городских свалках — обескровленными, пустыми. — Я не слышал. Не знаю. А впрочем — мне даже все равно. — Отвечает Исаак, ловко уворачиваясь от удара шпагой, который наносит ему Уильям Уолтер Уодсворт. Лучший друг. Они тренируются. И да, фехтование — в моде, пусть даже и в этой эпохе холодным оружием уже никогда и никого не победишь. Потому им, как спортом, увлекаются лишь только в избранных академических учреждениях, в которых суждено учиться отпрыскам лучших семей, и тех кто вращается на орбите около них. Преимущество богачей — ностальгия и рефлексия, остальные же вынуждены жить сегодняшним днем. Исаак снова уворачивается, прогибаясь в спине, а затем наносит удар Уиллу сам: откуда Уилл и вовсе не ждет. Зрители спортивного комплекса университета затаили дыхание: острие металла у самой шеи Уилла, у сонной артерии. Но Исаак решает прекратить их тренировку и примирительно поднимает руку. Последнее время он никогда не носит маску, что защищала бы его красивое тонкое в чертах лицо от возможных и очень вероятных в таком спорте ранений, и Исаака, вероятно, можно принять за безумца или позера, но он делает это лишь для того, чтобы заставить Уилла поступить точно так же, не уронить тяжелую ношу диадемы графской чести, сдавливающей прекрасную овитую каштановыми волнами голову. — Ты стал как-то злее, что ли… — заметил Уилл. — Разве? — может только холоднее, после того как Исаак видит бывшего любовника в объятиях женщины, теперь жены Уилла. Но и Анну годами ранее, и ее, Исаак в свое время желал. Скорее от скуки и логичной завершенности их общения, как он сам пытался себя убедить, и все же. Как сложно все складывается. Как тесен мир даже для размаха одной-единственной мысли. С Анной до постели они не дошли, зато догнали и перегнали с Уиллом, однако, и это оказалось зря. Ведь Уилл остался с Анной, а Исаак — как и всегда в жизни — совершенно один. А сейчас он отказывается побеждать Уилла в тренировочном бою и его снова объявляют злым, и даже с большей уверенностью чем раньше. Забавно. Как все это работает в головах знатных людей, потомственной аристократии. Вскрыть бы их черепные коробки и посмотреть, заглянуть внутрь. Так думал бы Исаак раньше, он сейчас он полностью потерял к подобному интерес, или почти. Даже к сексуальным сношениям, наверное. Такое происходит, когда в качестве своей работы ты пытаешься уподобиться машине, роботу, техно-карикатуре на бога. Когда после тренировки они переодеваются, развернувшись спинами друг к другу, словно между ними никогда и ничего не было, Уилл рассказывает Исааку тайну, о которой шепчутся знакомые Уиллу графья в своих графских, недоступных Исааку кулуарах… Говорят, что в Лондиниуме — орудуют не просто террористы. Это — настоящие мафусаилы, а не терранские выскочки с континента, имитирующие деятельность долгоживущих в стиле преступлений. Исаак пожимает плечами равнодушно, бросая фразу, дабы просто поддержать бессмысленный разговор, что нацелен закрыть эту неловкую паузу, тишину между Уиллом и Исааком. Исаак помнит, как нырял пальцами в каштановые волны волос Уилла. Какому штилю Уилл и Исаак предавались, когда молчали. В какую бурю бросало их, когда они снова уходили в отчаянные бои научных споров. Исаак уже начал намертво это забывать, и это было страшно, словно потеряться в открытом океане. Остается только шутить и изображать скуку, дабы никогда не выдать себя настоящего. — …В конце концов ватиканской разведке в первую очередь были бы выгодны такие игры. И если они проживут день, не накалив страсти с Империей, не кажется ли тебе, Уилл, что такой день был бы прожитым зря? Спроси у Гарибальди. Он наверняка знает. К слову, с Гарибальди Уилл не общался год. Джепетто никак не простит тому свадьбу с Анной. — Вечно ты смеешься, а я — серьезно. Будь осторожен, Исаак. Восточные кварталы, находящиеся в самоуправлении национальных меньшинств, всегда менее защищены альбионской властью. Уилл всегда, абсолютно всегда, изящно напомнит о том, что Исаак — еврей. Не может простить то, что Исаак перестал уступать ему в фехтовании и теперь вполне может победить. Или то что Исаак так и не предпринял свою обычную дипломатическую попытку примирить его с Гарибальди. Как и то что Исаак — спал с Уиллом раньше, но продолжает быть вхожим в семью Уодсвортов и теперь, и одно неверное слово, взгляд или полунамек, и Анна, жена Уилла,… узнает. — Не волнуйся. — Исаак отвечает даже на неозвученное Уиллу, когда тот делится с ним копией газетного выпуска еще не выпущенного в печать чернового макета — полученного аккурат из редакции, что во владении очередного родственника Уодсворта. — Я буду осторожен. Ты, вероятно, хочешь еще сказать мне что-то. Но следующее звучит почти как манифест. Возможно, как плевок в лицо или мольба. Нет. Так звучит пощечина. — Я стану отцом, Исаак. — Вот как? — Исаак снова улыбается. — А я, стало полагать, буду крестным. О, да, Уилл. Давай, скажи мне это прямо. — Но… ты ведь иудей, Исаак. И мне пришлось бы видеть в этой роли никого иного как Гарибальди. О, да. Думает Исаак. Разумеется, Джепетто Гарибальди. С которым, как жаль, брезгливая альбионская, благородная сволочь, ты никак не примирен. И что, никак тоже по моей вине?.. Какая, вашу мать графиню, незадача, ой-вэй! Немного ненавистного иврита в мыслях здесь не повредит. Все решает контекст. — Прекрасная мысль, Уилл. Она тебе к лицу. — Исаак не скажет больше этого. Ни слова. — Тебе снова смешно? Ты бываешь серьезен, Исаак? На миг они сталкиваются долгим пронзительным, взаимным взглядом. Уилл замечает, что у Исаака совершенно нечитаемые глаза. Черные и безразличные как бездна. Как будто раньше они такими не были. Исаак не спеша собирает сумку с тренировочной униформой, и забрасывает ее на плечо. — На самом деле я благодарен тебе, Уилл. Ты и не представляешь — насколько. * А Исаак и не кривил душой: ему было за что благодарить. Потому что пока на улицах Лондиниума гремели преступления, которые станут разбирать на молекулы государственные спецслужбы, где что не фамилия — то графская, благородная, и среди них — даже затерялся какой-то один из армии Уодсвордовских кузенов — и пока Исаак мог и не задумываться о том, что внимание общественности падет на что-то куда менее масштабное, чем смерть от острых клыков мафусаила. Исааку требовались почка, одно легкое, восемнадцать крупных сосудов и берцовая кость. Еще печень и четыре сухожилия. То что гнило заживо, всякий раз когда тело создания покидало раствор более чем на пять часов, значительно тормозя прогресс, доставляя созданию чудовищную боль, словно прикованный к скале Прометей, он должен был бы испытывать ее вечно. Но Зевс не снизойдет, как бы не умоляли. Это — жизнь, а не миф. Действительное, а не желаемое. Существо принялось обрастать подобием кожи, пока что — тонкой и прозрачной, как пленка, как нежный весенний лед, под которым пульсировала, жила своей жизнью вечная тьма и грязная, мертвая слизь. Существо было человеком, и в то же время — и вовсе не им. Знало бы создание из скольких трупов (тех, что без пяти минут до финального заплыва в реку Стикс), Исаак извлек бесценные запчасти. Рискуя лицензией врача и собственной свободой, рискуя сделать себя и свою уважаемую семью изгоями среди изгоев, даже внутри собственной еврейской общине. Исаак становится перед созданием на колени, закатывает свои рукава, чтобы помыть тонкую кожу изящных длинных почти человеческих ступней так чтобы создание не поранилось и избежало любых рисков септического шока, нависающего над телом из гниющей плоти Дамокловым мечом. Под прозрачной, подобной льду коже виднеется хорошо знакомая Исааку черная плоть, пульсирующая змеями. Наверное, едва не каждого первого глядящего на это обывателя, вывернуло бы наизнанку. Но Исаак настолько близок к тонкой слезящейся черным пленке эпителия, что едва не касается лицом острых колен создания. — Скоро вы сможете и по земле пойти, и ваша плоть не будет кровоточить на ходу, знаете? — теперь Исаак говорит с ним только на английском. Так, догадывается Исаак, жаждет существо, потому что он уже давно читает прекрасному созданию альбионские книги. Однажды, методом проб и ошибок в процессе их длительного и сложного выяснения, Исаак понял, что существо интересуется не меньше и новостями Империи Истинного Человечества. Язык империи — наиболее напоминавший один из древних славянских языков. На таком наречии все еще говорила их община перекрещивая еще с вольным ивритом, и Исаак вспоминал быстро, порой выдавая себя легким акцентом. Прекрасные русские слова он помнил скорее из источников обильного чтения и личного увлечения литературой доармагеддонских времен. И, кстати, об Империи… Исаак не забыл поведать созданию о новостях, что он узнал от Уилла. И существо, что до этой секунды глядело на Исаака пустыми незрячими глазницами сверху вниз, с какой-то (Исаак был готов поклясться — невыносимой тоской), резко выпрямилось и издало, откинув голову, треск, очень похожий на прерывистый, болезненный смех умирающего. Исаак вспомнил, как однажды предлагал себя — чтобы его сожрали, если создание вдруг питалось бы людьми. Но нет, вероятно, не совсем так. Близко, тепло. Создание окунуло руку в камин, в глубину алого пламени, не испытав боли. Теперь же длинным стальным когтям было на что указать — утренняя газета, отданная Уодсвортом в руки Исаака, та самая, где говорилось о возможном новом витке терроризма европейских мафусаилов. — Неужели это возможно? — спрашивает Исаак себя, но все же вслух. Ведь выше вампиров могут быть лишь новые католические святые и боги. Те что упали с небес, и с небес правили землей. Те что развязали мировую войну и лишили планету большей части ее земель, превратив уцелевший клок Евразии в подобие Ноевого Ковчега. Те что лишили мир технологий, и подарили будущее, без наличия которого, надо признаться, всем было бы значительно легче. Значит. — Вы и правда бог? — шепчет Исаак, вытирая ноги существа шелком, который не раздражал бы тончайший папирус кожи. Существо не двигается в ответ. А смотрит на Исаака — пускай и смотреть еще нечем. Глаз у создания — нет. Наверху, над нами, над потолком — Исаак слышит шум, шаги, перешептывания. Кто проник сюда без ключа? Не Мария — она никогда не врет Исааку и всегда стучит так, как он ее просит, не братья — ибо они смеются над Исааком и не считают его своим конкурентом или естественным врагом, и не отец — ибо Авраам Фельдман занят всегда чем-то намного более важным, чем возней трупами. Существо встрепенулось и вскочило на ноги, раздирая по неосторожности новые раны. — Не спугните их. Я все сделаю сам, — шепчет Исаак. Создание слушает Исаака, несмотря на то, что оно — бог, а Исаак — всего человек. И когда Исаак поднимается наверх, он видит трех подростков — детей лет тринадцати-четырнадцати, разбивших нечеловеческой силой его укрепленные окна, выгнувшие кованные решетки. Они бы и сами хотели сожрать Исаака, вероятно, ибо он — терран, обыкновенный, безоружный человек. Однако, что также не менее вероятно, они — из семей благородных и воспитаны хорошо. Это Исаак заключил, вглядываясь в белоснежные и бескровные утонченные и кроткие лица. Тяжело представить, но, возможно, они и сами сбежали из какого-то ада, от своих же. Ведь, по крайней мере, они не похожи на тех, кто разрывал бы шеи терран, разрешаясь с телами едва не на самом же месте преступления. — У меня нет оружия, — говорит Исаак первый, не ступая назад. Возможно, эти мафусаилы, что выглядят детьми, куда старше самого Исаака. Он не узнает никогда. — Но у меня есть кровь. Это — больница. Ведь именно поэтому вы здесь, не так ли? Они пускаются в объяснения так, словно и правда — дети. Наперебой друг другу. Неловко отчитываясь. По их словам, они сбежали откуда-то, что опрометчиво и доверчиво назвали нижними уровнями, "городом под землей", и сказали, и пояснили что там — очередной государственный переворот, о котором терране никогда не узнают. Многие убежали, начался разбой, многие из освобожденных мафусаилов творят погром на ночных улицах Лондиниума, но не они: они, эти трое,— всего лишь дети. Они — именно те, кем выглядят, и им некуда бежать. Им самим нужна помощь кого-то, кто был бы взрослее, сильнее, умнее. Они красивы, полны жизни и молоды. Все голубоглазые и наделенные кудрями ангелов. Изяществом тел напоминая что-то сюрреалистически красивое — из глубин памяти эпохи Возрождения. Они одеты в дорогие наряды — костюмы аристократов, вовсе не предназначенных для далеких и сложных путешествий. Это — действительно был побег. Дети не врали. — Мы, — вызывается старшая девочка. — Возьмем в ваших резервах всего по литру крови, и вы больше никогда не увидите нас. Мы — благородны и не желаем зла терранам. — Похвально, — миролюбиво покровительственно улыбается Исаак. — А про семьи вы свои не забыли, юные леди и господин? Они наверняка не меньше вашего нуждаются в крови чем вы сами… — Они — мертвы. Все. Помогите нам, — заключает мальчик, спрятавшийся за старшей сестрой. Самый бледный, худой и потерянный. Вот как. Исаак сглатывает, но на лице его не проскальзывает ни тени сомнений. Он открывает дверь, ведущую в его лабораторию. — Я позволю вам выбрать ту кровь, которая наиболее придется вам по вкусу. Холодильная камера — внизу. Всего тридцать шагов вниз по лестнице. Исаак запирает за ними, как только слышит шепот знакомых, крадущихся, едва ощутимых шагов настоящего хищника. Никто из вампиров не успел и головы повернуть — Исаак уверен. И это несмотря на то, что бог его слеп и слаб, как никогда, наверное, за все время своего тысячелетнего бытия. Исаак уверен — завтра все изменится. Он слышит хруст — и это наверное ломается очередной детский позвоночник. И когда час или второй спустя Исаак позволит себе вновь нарушить одиночество своего бога, перед ним предстанет замерший в воздухе кокон из белых, налившихся светом перьев. Что-то шестикрылое, ветхозаветное. И тела, за белоснежной, лучащейся броней — не видать. Исаак впервые оставит его одного ночью. — Спите, мой господин. Дверь будет открыта.