Черная вода

Он ушел, словно не знает, что не выживет без регенерационного раствора. Исаак оставил пробирки, но этого было недостаточно, чтобы созданию выжить в далекой перспективе. Нужно было знать формулу. Когда Исаак вошел в свою лабораторию, белоснежного пернатого кокона просто однажды не стало, словно ничего и не было, не происходило в жизни Исаака последний год. Не то чтоб Исаак не предполагал этого, просто это оказалось несколько… больно. Словно у него отрезали ноги. Исаак сполз по стене спиной, и не ожидав от самого себя, — зарыдал. Горько и отчаянно, как не плакал лет с десяти, когда братья в шутку уронили на его тонкие белые пальцы крышку старого фамильного фортепиано. Чтобы он наконец прекратил свою манерно вдохновленную игру, призванную сделать десятилетнего Исаака любимцем всех и вся. «Кто это сделал?» Спросил тогда отец, и братья замолчали как мертвые. Исаак сказал, что он сам заигрался, потому что подумал, что не хочет, чтобы братьев наказывали, потому что они — семья, а любить — значит отрезать от себя, жертвовать. «Так я и думал. У тебя потрясающее умение попадать в неприятности, Исаак. Даже не знаю, с кем тебя и сравнить.» Сказал отец. И, оказавшись наедине с собой в ванной, глядя на свои замотанные в кровавые бинты пальцы, десятилетний Исаак заплакал. Братья пошли играть в мяч на улице с соседскими ребятами, позабыв об инциденте за считанные минуты, и Исаак замолчал, только услышав, что за стеной, словно чувствуя его горе, захныкала его сестра Мария, еще и вовсе беспомощная малютка. Мария спасла его и сейчас. Исаак вспомнил о ней, вспомнил, что именно сейчас и стоит отдать ей все то обменянное им на фунты стерлингов золото, которым были набиты кошельки беглых детей мафусаилов. Безусловно, он сделал что-то вне любой допустимой морали. Так же он поступил и десятками отцовскими пациентами, извлекая у них пока все еще теплые, живые органы. Да, безусловно физическая обреченность этих людей, никак не должна была привести Исаака к подобным решениям, и если бы он решил найти себе оправдание врача, то вряд ли объяснил бы то, что единолично принялся спасать самый настоящий разлагающийся труп на пороге смерти. Просто, как бы это сказать с точки зрения философской утилитарности,… некоторые люди — важнее других. А иные единицы — стоят целой миллионной армии людей. Философские тысячелетние парадоксы Филиппы Фут, или можно копнуть еще глубже, например, задев греко-персидскую битву при Фермопилах. Стратегическая важность, качество, сила, идея, наконец, — окупает миллионы, стоит единой божественной светящейся ступней на миллионах черепов поверженных жертв… И когда Исаак возвращается в дом, Марии там не оказывается, но его, как сообщают слуги, ждет совсем другой человек. Она представит себя сама. — Ребекка Катц, — и уверенно подаст руку, хотя в их общине мужчина и женщина не имеют права касаться друг друга, пока не женаты, или не принадлежат к единой семье. Ребекка — Исааку по плечо, она миниатюрна, но в крошечном кулачке своем, пожалуй, держит за горло аптечную империю собственного отца. Как редко бывает в семьях евреев, Ребекка — единственный ребенок, и потому ей позволено все. Например, выбирать. Исаак никак не ожидает увидеть в гостиной своего поместья нового человека, однако, его мать — безусловно зачинщик всего этого действа, и без монологов Исаака знает, что он не намерен жениться, тем более на еврейке, то есть на ком-то, кто сделает из Исаака еврея еще больше чем он есть. Потому семья решила обустроить все с характерной родительской подлостью. Исаак слышит, как за его спиной, в прихожей, семейный дворецкий отказывает в приеме следователю Скотленд-Ярда. И подоспевший из ниоткуда Авраам Фельдман суетится: здесь свершается сделка века. Здесь и сейчас. Благо и следователь в этом квартале — тоже из своих, и слыша фамилию невесты — Катц — все понимает. Исаак понимает, как сейчас ему следует поступить. Конечно же, он слишком многое совершил. Конечно же, хотя бы некоторые родственники погибших в клинике Фельдманов людей, могли заметить швы в совсем неожиданных местах, где обычно не проводится вскрытие. А, возможно, те самые дети-мафусаилы оказались не совсем сиротами, и кто-то, бесконечно далекий из Европейских родственников или, того гляди, из самой Империи, надеясь прикоснуться к наследству сирот, начал кампанию безуспешных международных поисков без вести пропавших. Проклятие. Исаак заключает ладошку Ребекки Катц в свою, так неуместно пахнущую кровью и формалином, и вовсе не пожимает, а целует ее. Подходя ближе, он говорит ей едва слышно: — Так же как и меня, вас загнали в ловушку, не так ли? Желаете, чтобы я вас спас? Скажите честно. Может, соврите красиво. Она смотрит на него внимательными, умными зелеными глазами. У нее рыжие, собранные в мягкий пучок кудри, и несколько локонов выбились, падая на затянутые в изысканный изумрудного оттенка наряд плечи. Когда раввин почти приказал ее отцу отправить ее сюда, на этот раз знакомиться с младшим из Фельдманов, которого Ребекка никогда не видела, она думала, что пошлет его куда ярче, чем расправилась с его старшими братьями. Но теперь она думает о другом. — Да, Исаак. Увезите меня подальше. * И он увез. Наверное, сейчас у него и не было выбора. Скорее всего именно так и рождается большинство семей. В широком диапазоне от границы безысходности до полюса скуки. Вывести леди в центральный, настоящий, цивилизованный Лондиниум, в котором Исаак мог бы с легкостью встретить кого-то из своего университетского окружения. Ну и пусть. В этом, возможно, и был хаос его действий, складывающийся по ходу дела в план. Какая к черту разница, после того как утерян главный первоэлемент всего настоящего бытия?! А, впрочем, Исаак не смеет себя выдать. Он галантно ухаживает за дамой, приводит ее в лучшее заведение, с которым его познакомил Уилл Уодсворт. Когда-то очень давно. Они говорят с Ребеккой, а у нее аппетит вдвое лучше чем у Исаака, просто зверский, и он никогда не подумал бы, чтобы столь крошечное создание могло справляться с едой с таким аппетитом. И, к сожалению, а, может, и к счастью, это вовсе не мешает Бекке Катц уверенно и несколько бесцеремонно говорить, грузно и авторитарно жестикулируя для образности. Уже видно, что она и только она, а не ее мягкотелый отец, — руководит семейной аптечной империей. Она сразу переходит к делу, спустя какой-то жалкий час церемоний. — Ты можешь здорово обманывать страховые компании, Исаак. Я это вижу. Они переходили на фамильярный тон друзей? Исаак этого не помнит, но он слишком поглощен собой, и тайной, которую он похоронит внутри себя. А еще мыслями о полиции. Он думает, что не мог ошибиться. Как врач и патологоанатом, зачастую подрабатывающий, нанимаясь профильным экспертом в суд, Исаак знает, как сделать так, чтобы замести все следы. Он не мог проколоться, просто не мог. А еще… Каин. Он назовет его так, потому что единственное, что забрало с собой, унесло прочь, распустившее крылья создание, был пропуск на заброшенный, разбившийся космический корабль в горах Кардиффа. Исаак будет помнить его как полковника Каина Найтроуда, потому создание наверняка возьмет себе именно эту личность, ту, на которую оформлен военный пропуск. Каин. Пусть будет Каином. Его бог с черной кровью и плотью из колоний плетеных серых змей. А еще Исаак думает, что успеет отправить Марию в Европу. Ведь если его арестуют, Мария должна сохранить свою репутацию и выйти замуж подальше от дома. Как единственный любящий ее брат Исаак обязан сделать все для этого, этим миром правят мужчины все же. Возможно, что и к сожалению. Исаак знает, что Каин вернется за раствором, даже если зовут его по-другому. Неугодный богу без причины, или же потому что решивший за всех, как будет справедливо, и за свое же решение поплатившийся безразличием бога. Потому что у бога нет рациональности, когда он решает одарить благами или отобрать их, но она появляется внезапно и подло, из-за спины, вооруженным вором, когда приходится отвечать за грехи. Словно… -… Налоговая инспекция, — рассуждает о своем, на языке простой, прозаической жизни, на языке финансов, Ребекка Катц. — И ее ты обманешь, Исаак. Тебе говорили, что ты выглядишь так, словно создан обманывать? — То есть, — улыбается Исаак неожиданно сам для себя. Вечер становится интересным, на самом деле. — Вы желаете сказать, что я — красив? Слова рождаются сами по тебе, сплетаются нитями. Теперь настала очередь Бекки Катц быть схваченной врасплох. Она — все же девушка из еврейской семьи. Безусловно, сохранившая свое девичество. — Да, — она впервые отвечает тихо и односложно. — Вы преувеличиваете, и видите лишь то, что жаждете лицезреть. — Исаак говорит достаточно честно, наверное. — А ведь, на самом деле, именно вы восхищаете всех вокруг своими утонченными чертами, воруете внимание всех знатных альбионских аристократов, что пришли сюда в сопровождении искушенных светских дам. потому что просто сверкаете как сам изумруд. И искритесь выразительными речами — не меньше. На них и правда смотрят все, потому что Ребекка умеет говорить на редкость громко и четко, словно вот-вот и начнется увлекательнейший скандал. Об этом Исаак — конечно же молчит. Из каких кулуаров сознания Исаак выхватывает всю эту чушь? Он не знает. Возможно, это режим, так сказать, автопилота, и, возможно, это — его вульгарная и лживая, человеческая натура, такая же как и у всех других, кого он знает. Он бесконечно хочет напиться. — Вы не будете против, если я закажу столетнее «Кристалл» к десерту? А самой марке — тысяча лет, как точке отсчета с начала Армагеддона. Как целой эпохе, или еще больше. Боковым зрением Исаак замечает Гарибальди, обольщающего пару молодых и знатных девиц с юридического факультета их университета. Конечно, Гарибальди наберет Исаака уже к вечеру, будучи в своем поместье. А сейчас — Гарибальди, конечно, не увидит его. Исаак ведь ровня ему лишь и только тогда, когда это нужно в целях академической выгоды. Это даже откровенней чем то, что позволяет себе Уилл. Гарибальди все же, хитрый ватиканец, решает перестраховаться, и легко, совсем невесомо подает знак Исааку рукой. Мол, потом, дорогой, друг, потом. Исаак хочет обанкротить отца и заказать целый погреб «Кристалла». Всего на миг — это импульс, и не каплей более. Если и тонуть, так лишь — взорвав этот мир, потянув его на дно с собой. Удивительно, что Исаак не придумал в своей жизни ничего смертоносного, а только довел до идеала регенерирующие свойства раствора Уодсвортов, не оставив почти ничего от оригинальной формулы. Вечно хочет зла, но какого-то дьявола, простите за каламбур, совершает никому не нужное благо. Так ведь было у классика, да? — Два «Кристалла», прошу вас… — Ты закажешь мне «Кристалл» на первом свидании, Исаак? — спрашивает Бекка, и она — в ужасе. — А… ты еврей вообще? Они замирают оба, вслед за официантом, который знает, что «Кристалл» последний раз заказывал здесь десять лет назад господин премьер-министр, когда победил сложнейшие выборы в палате лордов. Но спустя миг, Исаак и Ребекка, поняв друг друга, насколько они оба чужие всему здесь вокруг, раскатисто смеются, словно и правда знают друг друга с малолетства. Враждебная среда сближает куда теснее и надежней молока одной матери. Бога, царя и общего врага — сатаны. — Еще одно подобное слово, да, это угроза, и я стану позволять себе вольности не меньше вашего, Ребекка. — Начинай. Ты мне нравишься, Исаак. Исаак требует, чтобы в оркестровой ложе прекратили играть классику, а вместо этого — до конца вечера звучала одна и только — еврейская «Хава Нагила». Да, Ребекка пьяна, и он — кажется, тоже напился. А Гарибальди скоро шею свернет, глядя на проскальзывающие мимо него в окружении и свите старшего менеджера и директора заведения, две последние в этом заведении коллекционные бутылки «Кристалла», которые он уже не закажет для себя и своих дам. Когда Ребекка и Исаак танцуют, она повторяет свой тезис. Ты нравишься мне, очень. — Я не слышал вас для блага вашей же, безукоризненной репутации, Ребекка. В этом смысле вы можете на меня рассчитывать, правда, я — навсегда ваш друг. Товарищ. Имперское обращение, да? А еще это — название главной имперской газеты, которую он читал тому, кого назвал «Каином», сидя у его ног. Когда ждал его пробуждения после многочисленных наркозов, когда ждал как инъекции морфия облегчат бесконечную боль. Читал, ибо знал, что «Каин» быстрее засыпал от его голоса, словно все эти годы в пещере все было создано вокруг, весь мир, для того, чтобы Каин не мог заснуть. Чтобы причинить Каину самую страшную боль на свете. Каин снова растекается черной водой в его пьяной пустоте мыслей. — Ты… мне правда нравишься. — Говорит Бекка Исааку. Она упирается подбородком в ладонь, склоняя голову набок. — Знаешь, есть в тебе что-то такое надрывное, дикое… за семью печатями этой твоей непроницаемой вежливости. Не знаю, как пояснить. Я — человек бизнеса. В моей голове — не так много слов, как в твоей, и меньше отвлеченных мыслей. Ну, ты уж прости, есть в тебе что-то от какого-нибудь Геббельса — главного нашего национального врага. Ты ведешь себя так, словно хочешь всем услужить или спасти, ну, а сам, я зуб даю, голову на отсечение, сожжешь всех в гребаной газовой камере, если предоставится случай. Есть в тебе что-то такое… опасное и в то же время истеричное, как у актера, который играет Сатану в пьесе об Иисусе, и который думает, что он и есть — Сатана. Ты знаешь, женщины любят такое. Почти все. А если — нет, то они — дуры. Ты нравился мне уже тогда, когда я услышала о тебе от раввина. Я подумала, что с тобой в тандеме я могла бы наебать саму королеву Бригитту Вторую и ее фармацевтическую монополию. Исаак не дает Бекке больше ничего сказать. Он целует ее в своей машине перед тем как они расстанутся, пока за окнами отчаянно барабанит тусклый Лондиниумский дождь, бушует бурей.