Черная вода

Авраам Фельдман впервые доволен Исааком. Наконец, ему, человеку практичному и трезвому, удалось найти применение даже такому непонятному как пустая, немая бездна, младшему сыну. Авраам во всю готовит семью ко свадьбе, удивительно, что Исаак не возражает. Впервые в жизни он не возражает, не перечит отцу. Исааку даже и не плохо с Беккой. Он любит проводить время с ней, она уже знакомит его с бизнесом своей семьи и удачно использует смекалистого, проворного, но не дерзкого в аргументах Исаака как козырь в своих переговорах. В присутствии Исаака даже уважаемые альбионские банкиры легко открывают семье Катц кредиты: Исаак выглядит и ведет себя как лорд и умеет заговаривать зубы. Победы они празднуют с размахом, но как джентельмен Исаак никогда не потребует от Бекки присоединиться к нему в путешествии или уединиться с ним в гостиничном номере. Исаак — джентельмен. — Я хочу, чтобы ты это попросил, — говорит Ребекка Катц. — Мы ведь поженимся через месяц. Все знают, что мы помолвлены, Исаак. Месяц. И еще два месяца до этого — и Каин возвращался всего раз, за пробирками раствора, и уходил. Исаак не ставил камеры, чтобы за ним проследить, ибо это было бы святотатством, это означало бы вероломно посягнуть на божественное. Исаак держал двери открытыми для Каина, потому что обещал. И потому что всегда держал свое слово. И предать того, кого ему хотелось видеть своим богом, он не мог. — И знаешь, я попрошу тебя об одном: забудь ты о своей альбионской кафедре, а своих благородных, никчемных дружках. Пусть ты и не будешь доктором наук, зато спустя каких-то лет десять ты станешь им ровней в деньгах, а наши дети — сделают должниками их детей. — Ребекка, ты ведь знаешь все обо мне. Наука — это дело чести, и здесь не может быть полутонов. — И кстати, о чести. — Она переключается. — Расскажи мне, перед тем, как это будет у нас, расскажи мне, как ее лишиться. О, боги, Бекка и ее вульгарные вопросы. Это прекрасно и отвратительно одновременно. Исаак обещает себе привыкнуть и смириться — тоже. Спать с кем-то — это… больно. Нет, не телом. Тело ко всему привыкает. Зато душу срыгнуть хочется, как лишнее. — Это… знаешь ли — самый примитивный физиологический процесс, который люди и маркетологи наделяют венцом красивых слов. Они же — и врата, и пароли допуска. Знаешь, скорее всего я тебя разочарую, хотя и меньше всего желал бы этого. Ты увидишь обыкновенное тело, произойдет разрушающий любые ожидания катарсис, боги падут с небес и перестанут быть богами. — Мне нравится, когда ты такой злобный. Да, Исаак кажется никогда и не выходил из амплуа. Интересно, что чем более добрым он пытается быть, тем больше он слышит от окружения, что — зол. — Если ты разочаруешь меня, мы позовем кого-нибудь третьего. Твоего ученого друга или подружку из Лондиниумского университета. Бог ты мой, а она — проницательна. Но Исаака не возможно заставить расколоться, как бы не пыталась такая прирожденная акула как Ребекка Катц. Она говорит, что сама предпочла бы друга, и рука ее неприличным жестом скользит к ремню Исааку. Он перехватывает ее ладонь и целует. — Я не поступлю так с тобой, и ты знаешь об этом. Не то чтобы он не хотел отыметь ее. Но он не хотел быть тем, что способно на подобное. К тому же — принадлежать миру Ребекки Катц означало перестать принадлежать цели, что сделала бы из Исаака существо куда более великое, чем то, коим он являлся. Принадлежать Ребекке Катц — означало остаться обыкновенным человеком. Никем. Пустотой. Однако, все же — он не раз ловил себя на мысли, что оказался бы прекрасным отцом, и наверное — мужем. А еще позволял себе касаться себя в моменты пленяющей его мужской слабости сразу после их платонических встреч с Ребеккой. Дьявол его подери — этого не было так давно, что он готов сойти с ума. Но что-то держало его, глубоко и неумолимо, внутри. Исаак убедил бы себя, что это — манеры и доводы здравого джентельменского рассудка, однако, на самом деле — это было чутье, что не раз спасало Исаака, балансирующего под прицелом на лезвии чужих вердиктов. Интуиция — его дар. Сильнее — женской и похлеще — звериной. Говорят, именно такой обладал и знаменитый доармагеддонский прорицатель Вольф Мессинг. Которого еще называли магом, потому никто не мог угадать феномен его силы. — Ты не любишь ее. — Говорит Исааку Мария, уже бывавшая в Европе к тому времени, под прикрытием недельной ночевки у альбиноской подруги. Мария уже виделась с Дьюлой Кадаром. И, кажется, все у нее произошло. Вернулась она гордая, грустная, очень взрослая. В Европу она поехала с огромной суммой наличных денег, подаренных ей Исааком, но, кажется, она предпочла не ночевать в собственном номере. А Дьюла и правда оказался Мафусаилом. И кольцо с имперским бриллиантом, огромное, он ей подарил. — Я буду ей хорошим мужем, Мария. — Исаак примеряет шейные платки, один за другим, и ему не нравится ничего. — В этом я уверена, — вздыхает сестра, чувствуя, насколько сложен был бы подобный брак. Насколько не нужно такое Исааку, и в то же время, как бы подобное решение сделало бы его главным человеком в собственной семье. — Ох, Исаак, как все сложно. Он понимает, о чем она вздыхает, лучше чем она сама. Исаак обнимает Марию. А затем к ним в комнату врывается мать, кричит, что Ребекка Катц, прекрасная девочка, которую они все так успели полюбить, мертва. Это все вампиры и эта их новая террористическая группировка, которую все никак никто не поймает. Яхве великий, как же так?! Как тут тебя не клясть?! Бекке Катц — всего двадцать два, а на ее счету примерно столько же миллионов. Мать говорит, и теряет сознание, и Исаак едва успевает подхватить матушку под руки, и это помогает и ему самому не потерять самообладания. Внутри становиться чудовищно, леденяще пусто. Но в отличии от семьи, почему-то о миллионах Ребекки он думает в последнюю очередь. И пусть она почти никогда не понимала, точнее не чувствовала что-то неуловимое, о чем говорил с ней Исаак, она доверчиво клала свою голову на его колени, и говорила. — Ты ведь позаботишься обо мне, да? Сомнений у него не было никогда. Он может не только пообещать, но и сделать. Он догадывается, как нестерпимо сложно ей нести на своих плечах всю империю, доставшуюся ее слабаку-отцу в наследство. — Ребекка, все что ты скажешь, и даже только подумаешь, будет сделано. — Ах, дьявол тебя побери, Исаак. — Шепчет она сдавленный возглас, прижимаясь ближе, и он обнимает ее еще крепче. В конце концов он из них двоих — мужчина, и она отчетливо это чувствует. И хотя в его лице, изящной костной структуре, и тонкой бледной коже так много женского, это вовсе не мешает ему быть тем, кем он был. Чем-то вроде скалы, которую никто никогда не сдвинет. И это — навечно. Наверное, она хотела признаться Исааку в любви, первая, когда он поцеловал ее, сорвав недопустимый для леди момент. И сейчас Исаак думает об этом всем, понимая, что так и не проснется с Беккой в одной постели, хотя уже позволял себе об этом мечтать. И действительно, наверное, можно было послать к черту по такому случаю и Уилла, И Гарибальди и Анну Монморанси, и научного руководителя, злую посредственность, профессора Балея, и многих тех, кто наполнял его жалкую реальность просто потому что это было меньшим злом, чем-то самым достойным из всего, что он имел счастье лицезреть. Как он ошибался. — Я хочу посмотреть, что случилось, — Исаак находит отца, который тем временем принимает у себя все того же полицейского Скотленд-Ярда. Исаак расталкивает братьев, и это получается картинно и грубо, но ему — плевать. Он хочет прикоснуться к Ребекке, посмотреть на ее тело. — Отец! Офицер Скотланд-Ярда отвечает, что это не могли быть метаселане, ведь они нападают иначе. А здесь имела место какая чудовищно разрушительная волна, произошедшая словно на ровном месте. Землетрясение, стихия, взрыв. Соседние дома целы, удивительно. И кстати… офицер Скотланд-Ярда давно хотел задать Исааку несколько вопросов по поводу одного происшествия относительно его деятельности как паталогоанатома. Да пошел ты! Сказала бы Ребекка, сгоняя всех с дороги. — Как вы смеете?! — Говорит Исаак сущностно то же самое, но совсем другими словами. Исаак ушел молча, словно никого в этой суете не считает за людей. Он закрывается в своем кабинете на втором этаже, и не впускает к себе даже Марию. Да, ведь оказалось, даже она не знает всех его тайн. Вернее, самой главной. Основополагающей. Секрет, который изменит мир, и кажется, уже начал его менять, ломая. Разрывая в клочья. — Я пишу диссертацию, меня не отвлекать, — говорит Исаак роботическим, неживым голосом, включает монитор компьютера и открывает рукопись, в которую давно не заглядывал. Почти никогда с тех пор как он был почти счастлив с Ребеккой Катц. Как-то однажды она хвасталась, что ее род настолько древний, что ее предками были фарисеи, приговорившие на смерть Христа. Исааку показалось это остроумным. Для Ребекки это не было шуткой. Как же это все мелководно. Он открывает титульную страницу своего исследования, в котором он полностью переосмысливает формулу раствора компании Уодсвортов. Исаак вновь садится за работу и не покидает свой кабинет четыре недели, и отныне даже семья не рискует к нему постучаться. Они думают, что он очень полюбил Бекку Катц, и, возможно, в какой-то секундный момент, они были даже не далеки от правды. * А затем Исаак наконец находит иностранного инвестора для обеспечения своих полномасштабных исследований: господин из Германии, что до самой встречи предпочитает остаться анонимным. Оно и понятно: раствор — инновация, и скорее всего, эклектика, соткана из хорошо скомпилированных чужих изобретений. Исаак предлагает встречу. За эти четыре недели, пока он спал от силы часа три в сутки, он, кажется позабыл, как выглядит солнечный свет. — Я знаю как найти вас, — пишет ему потенциальный ангельский инвестор, венчурный капиталист из Берлина, обещающий Исааку лаборатории и авторское право. Аноним лаконичен, не словоохотлив, он почти не интересуется деталями, в отличии от большинства людей мира бизнеса, скорее идеями, которыми орудует Исаак. Его методом. Он хочет надавить на Исаака, узнать хоть намеком, на чем или на ком тот именно испытывал свое изобретение, но Исаак скорее сорвет сделку, чем скажет. И тогда Исаак наконец приводит себя в порядок, замечая как он похудел, как еще больше отросли его волосы, которые он и так принял решение отпустить, пока не занимался в жизни почти ничем кроме как моргом и Каином, который, признаться, к этому времени, наверное использовал уже оставшиеся в лаборатории Исаака пробирки с раствором. Исаак спускается вниз по лестнице, потому что слышит, как громко и весело говорит с кем-то его мать и Мария. Наверное, впервые так после смерти Ребекки Катц в его доме кому-то весело. Отец и братья работают — в больнице. День — в разгаре, а Исаак, если помедлит еще немного, то опоздает на деловую встречу, которая пройдет где-то в центре Лондиниума, в каком-то германском ресторане. Исаак слышит голос матери, она звучит так расслаблено. И в ее руках шелестят страницы семейного альбома. Ох, если вы хотите видеть его, Исаака, да, пожалуйста. Его репутация со школьных времен — безупречна. И зашелестел незнакомый Исааку голос — подобно зародившемуся вдалеке прибою. Какой красивый мальчик. Сколько ему здесь, а? Никто, правда, ранее, из столь важных, неприлично богато разодетых персон в их доме не задавал столько вопросов о том, чем был Исаак, даже когда он был никем. — Исаак всегда был таким сложным юношей, это можно было заметить даже в школе. Какого дьявола?!. С кем так охотно болтают его мать и сестра? Исаак подошел к эпицентру всеобщего веселья, и к нему повернулся медленно, лениво, томно, господин, весь в безупречном белом. И сам он был белым, словно свет пожирал его изнутри. И только волосы цвета спелой пшеницы напоминали бы Исааку, что перед ним — живой человек. Глаза господина, серые, как сам север — были глазами бога. Они не выражали совершенно ничего, и в тоже время выражали совершенно все. Нет, секунду спустя они как-то странно металлически блеснули, словно в машине внутри прекрасной головы переключили тумблер. Глаза господина сделались слегка темнее, будто одурманенные легким кайфом или тенью. Сомнений не было. Это были глаза настоящего зла. Именно так оно выглядит. И, конечно же, именно зло было теперь тем самым инвестором, к которому Исаак спешил на встречу. — Ну здравствуй, Исаак, — прошелестел голос нежным северным ветром по весне, а губы сложились в безмятежной детской улыбке. Исаак не может и слова выдать, он только кланяется едва заметно, но Мария замечает, и легко оттягивает за рукав матушку в сторону, мол, наконец, этот великолепный господин позволит Исааку заработать множество денег. Они оставляют мужчин одних. — Ну же, протяни мне свою руку, — подбадривает его создание, теперь похожее на нереальную помесь прекрасного принца и неземного ангела, наделенного условно идеальной плотью. — Какая красивая. Знаешь, когда я чувствовал твои руки, я почему-то уже знал, что ты выглядишь именно так. Ах, да, Исаак, а меня ведь и правда зовут Каин. Полковник Каин Найтроуд. Земля уходит из-под ног Исаака, он держится за происходящее, только потому что смотрит на него. На Каина. На ожившее выкованное изо льда зло, все в белом, как и полагается, для метафизики контрастов и иронии божьих замыслов. — Я немного опоздал, да? Ну, такое бывает со мной, Исаак. Главное, что я — здесь, и ты — здесь. И мы — одни. А все остальное — не имеет значения, не так ли? Исаак кивает, но ему самому кажется, что это выглядит как очередной поклон, а возможно, он делает это лишь для того, чтобы просто не смотреть в глаза Каину. И да, теперь Исаак уверен, что зло зовут именно Каином, и бога — так же. Как-то по-другому назвать — просто не выйдет. Больше никогда.