Черная вода

Кто бы мог подумать, что в моменты, которых ждешь больше всего в жизни, ты будешь скованный собственным молчанием. А меж тем, выбора просто нет. Они едут в машине Каина, и она выбрана согласно чрезвычайно странному вкусу. Будто ее владелец знает о роскоши все, и все же, в то же самое время, едва успел ее скупо глотнуть. Исаак запрещает своему мозгу лихорадочно сооружать стратегии. Каин мог запросто читать его мысли. Тем более сейчас, когда бросал на Исаака такие выразительные взгляды. Наверное, самым разумным решением было бы и правда отогнать их обещающие затянуться переговоры подальше от дома Исаака, от матери и от Марии. А думал ли он о них вообще сейчас? Исаак говорит себе, пытается обмануть себя что — да. Просто жить куда логичней, когда ты позволяешь себе думать, что ты — хороший человек. Или хотя бы — лучше всех, кто тебя окружает. Каин за рулем белоснежного Бентли «Континенталь», единственной модели легендарной альбионской марки, которая пережила Армагеддон. Каин начинает первым, как и положено богу. — Исаак, — Господи, как ему удается так произносить это простое еврейское имя, что оно даже от этого перестает быть еврейским. Чуть ли не с любовным придыханием. — Я не люблю недомолвок, знаешь? Не люблю. И вообще почти все, что меня окружает, я не люблю. Ты, наверное, уже посмел начать догадываться — почему. Он отвратительно водит, или — притворяется, чтобы Исааку было легче быть откровенным. Скорее второе — думает Исаак. И в эту секунду они едва не разбиваются насмерть на встречной полосе. — Я не люблю то, чему невозможно довериться. Справедливо, правда? А вот ты, Исаак, сказал мне — доверься. В самую первую минуту нашей встречи. Когда я не слышал человеческой речи уже более шести столетий, и едва не перепутал твой голос тремя другими — теми, кто еще остался жить в моей памяти. Он все еще на морфии или других опиатах? Иначе и быть не может. Тело Каина разлагается постоянно, непрерывно, вечно. Исаак замечает, что в его ногах лежит пистолет. Словно для него, специально. Чтобы предоставить ему выбор: застрелить себя или Каина, если, конечно, Исаак будет достаточно быстрым. —… Но как же, Исаак, я могу доверять тебе, если я снес голову твоей невесты? Тебе говорили, что именно ее голову и не нашли? Знаешь, почему? — Каин улыбается. — Потому что она — в багажнике. Исаак отвечает собрано, хладнокровно, словно на партийном отчете. Применив все свое пресловутое актерство. — История важнее человека, мой господин. Я предлагал вам поглотить меня, когда я пытался понять из какого ресурса вы сможете черпать жизнь, и я был готов к любому вашему решению. Разорвали бы вы меня медленно или убили бы за секунду — это не имеет значения. Исаак догадался — дело было в суженных зрачках Каина, его плоть ломило от вновь накатившей адской боли, которую он почти научился терпеть своим новым, теперь уже совсем и полностью сформированным телом. Бледный белый лоб покрывала испарина, из глаз рефлекторно выкатились пара черных слез, заменявших Каину кровь. Морфий перестал действовать, но, видимо, Каин жаждал поскорее избавиться от своей вечной необходимости в нем. Обозримая Исааку часть запястий Каина была исколота, но свежих ран — не было. Им предстоял долгий путь справится и с этим тоже, если Каин позволил бы. Но это было еще не все. Каин реально решался: убить Исаака или оставить в живых. В конце концов формулу раствора из Исаака извлечь проще простого — просто приставить тот самый пистолет к его умной голове. Так стоило поступить около шестисот лет назад с другим человеком, который выбросил Каина в открытый космос, успев нажать на кнопку первым. Каин не допустит ту же ошибку дважды. Исаак говорит: — Моя жизнь — ничего не стоит. Жизнь женщины, которую вы убили — тоже. Правда, я все же надеюсь, что она умерла быстро. Она — не была тем человеком, кто должен был умереть в первую очередь. Каин улыбается шире. До чего же ловко. До чего хитро, Исаак. Как же ты себя держишь, прекрасный мальчик. Исааку никогда не было так страшно как сейчас, но вот она — цена, которую он заплатит за то, что прикоснулся к вечности в виде Каина. Иначе, правда, он тоже не мог. — Вот как, — Каин погружается в миг появившимися у него когтями в волосы Исаака, спускается чуть ниже, к шее. Один миг — и все кончено. Исаак не просит, не молит о пощаде, не говорит ни слова. Они останавливаются где-то в лесу у самого въезда в Лондиниум. Это — дорога на Кардифф, там где все и началось. Внезапно, неожиданно, Каин отпускает свою хватку, и Исаака покидают все его силы. Каин, надо признать, удивлен. Он с минуту молчит, он несколько не верит, что Исаак не воспользовался ни единой своей возможностью. Ведь одно дело — исследовательский интерес к чему-то давно позабытому человечеством вроде крусника, тому, что люди теперь назвали бы богом. Другое дело — живой и по-настоящему опасный Каин, которого больше невозможно усовершенствовать и сделать объектом своей диссертации или испытуемым в эпицентре своих экспериментов. — Ты забрал кое-что из моего корабля. Помнишь, что? — Это были песни Милен Фармер. Карта памяти с тысячелетней музыкой. — Исаак бессильно откинулся на сидение, наверное, близкий к обмороку, пока не восстановит кровообращение в шее. И тем не менее, голос его такой же как все это время: четкий, спокойный, лишенный страсти. Это было смешно. Имея весь мир на ладони, целый космический шаттл, начиненный утерянными технологиями, марсианской платиной и золотом наивысшей пробы, Исаак тащит с собой песни из прошлого. Неожиданно (о, эти непредвиденные обстоятельства уже не закончатся никогда), Каин заключает его в свои объятия, которые оказываются вовсе не стальными, а тягуче плотскими, мягкими. Каин тихо засмеялся. Он помнит как Милен Фармер спасала его в годы невесомости и десятилетия красных пустынь. Он все еще что-то помнит так словно это было вчера. Исаак напомнил ему. И эти волосы — чернее непроглядной ночи. И глаза — такие же. И мысли — в которые не залезть, даже если вскроешь его голову и прочтешь его: от младенчества и до двадцати семи лет… — Ну, все, Исаак, все. Ты победил. Это значило — догадался Исаак — он прошел проверку. Игру. Инициацию. Сделал то, что для Каина оставалось не пройденным никем до него. По крайней мере, тем кто еще оставался в живых из его прошлого. Возможно ли это? Каин говорил — шестьсот лет. Но то как Каин быстро освоился на Земле, в какие дорогие одеяния облачился и какими атрибутами роскоши себя наделил означало одно — он не просто успел пожить на Земле, он и правил ею. А Каин тем временем не может надышаться этими прекрасными темными волосами. — Ты слишком много думаешь, Исаак. А думать тебе следует об одном: теперь ты — принадлежишь мне. И я больше никогда не сделаю то, свидетелем чего ты сегодня стал. Если ты, конечно, меня не предашь. Во всей степени этой близости было что-то сексуальное. Исаак не думал об этом, когда так часто и по-врачебному касался Каина, пока тот еще был лишенным личности чудовищем. Это было просто тело. Тело хищника. И Исаак делал все, чтобы оно жило и дышало, потому что это тело по задумке своей было совершенным, прекрасным, и потому Исаак не мог смотреть на то, как оно будет уничтоженным. Он не осознавал всю степень интимности своих касаний, исследовал это тело глубже чем врач, дотошнее патологоанатома. Каин, наверное, видел все это по-другому. Будучи богом, он все еще продолжал быть человеком, мужчиной, где-то на задворках своего измученного сознания. Шестьсот лет он не знал человеческого касания. — Ее голова и правда там? В багажнике? — не выдерживает Исаак. — Нет, мой дорогой дурак, это блеф. Не каждая голова достойна того, чтоб ее забрали с собой. — Каин улыбается. — Но твою — я бы забрал. Я бы сожрал ее как деликатес, который мне не нужен, но который красиво лежит на моей тарелке. Я бы любовался ей как картиной, которую следует украсть, пренебрегая интересами всего человечества и его законами. Интересно, Исаак сам придумывает этот финал, или Каин и правда произносит это? В любом случае, губы обоих были сомкнуты намертво. Они снова молчат с минуту, потому что тем для обсуждения — бездна, и в тоже время начать с чего-угодно было бы неправильным. Все не подходило. — Мы поедем в Кардифф, заберем кое-что с моего корабля. В эту субботу, субботу, которую Исаак никогда не чтил, запланирована защита диссертации. У него, у Уилла, у Гарибальди. Эти двое станут докторами наук, а он, Исаак, — так и останется тем самым смекалистым евреем, который бросился в пламя альбионской науки, да не выжил. Это они будут так говорить. Но правда — в другом. Исаак улыбается, тихо смеется последним. — Заводите мотор, господин. Но прежде он, как полагается врачу, справится с болью своего пациента, а еще сменит его на водительском посту. У Исаака всегда с собой морфий — чтобы умереть безболезненно от передозировки. А сейчас — морфин пригодится, чтобы выручить Каина. Каин останавливает его, наконец выпуская из теплых, мягких объятий: — Нет, Исаак, не нужно. Придумай что-нибудь получше, чтобы отвлечь меня.