Черная вода

Корабль, как оказалось, крайне рационально врезался в землю. Нижние уровни, к которым лишь у Каина имелся личный доступ, образовывали целых пять ярусов-этажей. Они с Исааком много работали: восстанавливали какую-то необходимую для Каина технику, иногда рука об руку копались в программных кодах, язык которых лишь отдаленно напоминал Исааку что-то знакомое ему. Каин учил его всему, а Исаак понимал с полунамека. Ванной на борту не имелось, зато была герметичная душевая. Ее можно было наполнить раствором полностью, а Каин, как оказалось, в воздухе-то не особо и нуждался. Он мог не дышать часами, если желал. Он вообще говорил, что живет, дословно, вне пространства и времени, как впрочем, наверное, и все крусники. Тем более, что в нем живут целых две колонии нано-бактерий. Его, и некой его сестры. Он называет ее Ниа Санкта — и Исааку, всей его эпохе слишком хорошо знакомо это легендарное имя. Наивысшей католической святой. На самом деле ее звали, как и Каина, совсем по-земному, Лилит Саль. Каин и правда правил. И не только он. Правил метаселанами с небес, позволив им организовать на Земле новый мир, уничтожив старый миропорядок. Его имя в истории звучало по-другому: он шепчет его Исааку на ухо, и того бросает в дрожь. уже которое столетие это имя не произносят вслух. Как раньше не произносили имена Гитлера и Ким Ир Сэна, замалчивали вежливо — Мао Цзэдуна и Хо Ши Мина. Не сквернословили лишний раз всуе — словно о Сатане. Каин и еще двое, но по приказу Каина, уничтожили континенты Америк, Австралию и Азию — почти целиком. — …Тебе нравится эта мрачная сказка, Исаак? Исаак каким-то образом чувствует границы, знает, о чем спрашивать нельзя никогда, насколько бы он не был заинтригован. Утерянные технологии захватывают его с головой, Исаак не замечает как работает месяц, игнорируя звонки Гарибальди, отправляя электронные прошения в деканат с просьбой отменить защиту научных тезисов. Исаак сухо отвечает Уиллу на его запоздалые соболезнования, и говорит, что не подоспеет на праздник по случаю года рождения его дочери. Но подарок — он-то уже в пути. Исаак думает о той гостинице, где они с Уиллом ночевали годы назад, всего в пятидесяти километрах отсюда. Как глупо, просто и мелко это было. Сейчас Исаак имеет доступ к тому, что человечество считает безнадежно потерянным для себя почти тысячу лет. И пускай об этом никто никогда не узнает, Исааку плевать: он прикоснулся к настоящему смыслу. Исаак даже не спрашивает у Каина об их будущей цели: во-первых, это — бессмысленно, пока они не закончат восстановление корабля, а во-вторых, пока это относилось к категории глобальных вопросов, которые лучше не спрашивать. Каин сам скажет, когда время придет. Сейчас он выговаривался вслух за все годы своего вынужденного, страшного молчания длинною в целых шестьсот лет. Видимо, Каин перехватывает мысль Исаака о Уилле, и чем-то человеческом, приятном, далеком, подобно тому, как ловят радиоволну, или Каин просто, наконец, нашел повод. — Поехали в город, Исаак. Я хочу видеть солнце. И еще… здесь найдется ресторан германской кухни? Еще тысячу лет назад мы говорили — «немецкой». Теперь все так извратили. А ведь количество людей мы уменьшили, в надежде, что что-нибудь да прибавится в их внутреннем качестве. Как бестолково. Исаак до сих пор переваривает это. Каин стер с лица Земли семьдесят процентов обитаемой территории. И людей — тоже стер. Он говорил об этом так, просто словно масло на хлеб намазал и озвучил собственное действие автоматически. И когда заведение все же находится, Каин садится напротив Исаака, с удовольствием поглощает алкоголь — изысканное вино. Смакует еду так, словно завтра ему суждено умереть. — У меня никогда не было свидания, Исаак. Настоящего. На Земле. — Не думаю, что это приносит большое удовольствие, господин. Люди просто без конца тратят время друг друга. Возможно, в этом и смысл: занять оставшееся время, свое и чужое. — Почему Исаак это объясняет ему? Богу. Каину. Как глупо. А Каин смеется, как всегда, когда тема его увлекает. — Нет-нет, Исаак. Не молчи. Говори. Ты так много говорил, пока я был слеп и нем, а сейчас — я слышу тебя так редко. — Я, — опускает голову Исаак, — перестал верить самому себе, в какой-то мере. А вдруг я просто безумец, чья голова облучилась во время раскопок в Кардиффе годами ранее, и никогда не имел удачи найти вас, составить из пепла. И все это — не более чем сон. Этого Исаак не произносит. Но это витает в воздухе. Каин перегибается через стол к нему и вместо ожидаемой философской тирады, шепчет Исааку на ухо. — Здесь, на втором этаже есть гостиница. Она, я уверен, хорошо знакома тебе Исаак. Каин говорил, да: пространство и время — его слуги. То есть слуги этих самых нано-машин крусник, а не Каина, полковника Найтроуда. Этот и сам всегда немного потерян и разочарованней всех. Скулы Исаака слегка покрывает румянец: возможно, от того, что вино подали выше правильной температуры. Оттого и жарко так. Невыносимо. — Не валяй дурака. — Конечно же, Каин знает, что Исаак скажет ему, что у него не было-то опыта с мужчинами, такого, который бы научил его чему-либо стоящему. — Мне кажется, к этому ты больше склонен чем к женщинам. Ты и сам как женщина — немного. Эта твоя настоящая женская жертва: на кресте ты, безусловно, не повисишь. Но окажешься рядом, пытаясь меня выкупить — обязательно. Магдалена ли. Пресвятая Дева. Одним словом, все как в армии, да. Откосить не получится. Да и дезертиров здесь не терпят. Исаак бы хотел, чтобы это было насилием, так легче было бы сохранить бесценно важную субординацию между человеком и богом. Но у него никак не получается так это воспринимать. Это — скорее то, без чего он и сам уже и дня не проживет более, пусть и срок его — не такой дикий как у Каина. Не шесть сотен, а то и больше, лет. Просто… даже сейчас хочется показать себя человеком деловым, а вовсе не тем, чем Исаак был на самом деле. — У меня… не получится полностью заменить эффект от болеутоляющих тем, чем вы, смею полагать, просите меня, — пытается прояснить Исаак на земном, раз они уже заговорили о приземленном. Каин — не Зевс, не из выдуманных похожими на людей богов, что хотели бы совокупляться с людьми ради того, чтобы через тела людей и себя прочувствовать по-человечески. Нано-машины крусник — насколько Исаак изучил их — имели природу куда более глубокую чем вирус, куда более сложную — чем простая не до конца осознавшая себя механика искусственного интеллекта. Это — было всем, это — было ничем. Наверное, это лучше всего поясняло бы Каина и все его желания. — Ты… Не станешь передо мной на колени? — улыбается ему Каин, и спрашивает просто, легко подталкивая Исаака внутрь человеческой комнаты. Бог ты мой, а ведь они так надолго схоронились среди металлов космического корабля, что Исааку непривычно вновь видеть что-то такое как архитектура обыкновенных комнат. Тем более именно той, кажется, которую из-за открывающегося вида на прекрасные Кардиффские горы снимал для них Уилл. — Вы думали сомневаться во мне? — в номере, так хорошо ему знакомом, Исаак именно это пытается и сделать. Все как и раньше. На коленях. Все же, когда все происходило, пусть Исаак, будучи до брезгливости избирательным, не мог похвастаться серьезным опытом, он выбирал избегать проникновений, по крайней мере, в себя. Наверное, так было бы не только по-врачебному безопаснее, но и честнее. Ведь это было бы тем, что Исаак мог предложить, не прибегая к обману. Хотя бы здесь он не желал лгать. Хотя бы себе. Но руки Каина трепетно скользят по одеждам Исаака, и все же настойчиво настолько, что отвести его пальцы не получится, как бы Исаак не желал этого. Желал ли он этого? Наедине с богом, затянутого в кожу человека. — Не нужно, — обнимает его Каин и тянет на себя. — Мне интересно первому попробовать тебя так. Исаака он валит на кровать почти по-военному бесцеремонно, и Исаак хватает Каина за плечи, притягивая не менее грубо к себе, словно его тело — вовсе не драгоценность. Словно Исаак не снизошел до стольких преступлений, словно Исаак не собирал его по частям из груды чужих тел, словно не возносил на его алтарь человеческие жертвы. Одну за другой. И себя. Словно Каин — не бог, а человек. Что-то вроде Уилла Уодсворта, с единственной разницей, Каин — хороший человек, честный. Чертовски нужный. Необходимый. Настоящий, в отличии от всего остального смехотворного человечества. Удивительно, эмпатия — свойство противоположное виду крусник, но Каин разделяет надвое каждый удар, шлепок, рывок, словно и он это чувствует сам. Понимая, почему Исаак счастлив настолько. Питаясь этим, поглощая, словно кровью метаселан, благодаря которой он вновь сумел обрести свою великолепную форму. Понимая, зачем это все может быть нужно богу. Бог — просто обязан быть человеком, да? Но не наоборот. Он обязательно пошутит об этом с Исааком, когда все закончится. И Исаак поймет, о чем шутка. Думает Каин, не понимая, что ему нравится больше: отсасывать Исааку, или трахать его — даже где-то беспощадно, по-военному грубо. Но честно. Исаак не заслуживает, чтобы ему лгали, а значит придется выдавать ему информацию порционно. И да. Эти прекрасные черные волосы, которыми можно задохнуться. Теплая белая гладкая кожа. Пальцы, острые, словно о них можно порезаться, хотя это всего лишь простые человеческие руки. Длинные, идеальной формы ноги человека, привыкшего уворачиваться, и бежать, соображая на ходу, куда быстрее всех остальных… Наверное, именно это стоит запомнить, когда мир закончится по-настоящему, и мелькнет одинокой вспышкой в черном космосе. Наверное, только это. Без слов. Как немое кино. Жаль, что до сих пор Каин не слышал, как Исаак играет на фортепиано. Эти пальцы могут делать это так же прекрасно, как скользить по члену Каина. Каин резко останавливается, отстраняется от какого-то их очередного дикого поцелуя, где они то ли вгрызаются друг в друга, мечтая сожрать, то ли сходят с ума от какого-то приступа взаимной жалости, почти человеческого тепла. — Ты сыграешь мне как-нибудь, ладно? Исаак даже немного раздражен. Как же у Каина получается так быстро, мгновенно переключаться? Хотя, разумеется, это понятно. Он ведь — бог, а Исаак в какие-то особо плотские моменты так легко забывает об этом, как и всякий человек. — Я говорил, что умею играть, Каин? — Это первое, что ты мне сказал, когда я потребовал от тебя вспомнить для меня язык Империи. Мне кажется, ты тогда так же мог нахмурить свои безупречные тонкие брови, когда говорил: выучить русский будет не сложнее, чем сыграть Ростроповича с закрытыми глазами. Проклятие. Каин помнил каждое его слово. Исаак не может перестать его целовать. Поцеловать бы божьи речи, божью память, но, к сожалению, они живут в физическом мире, и удается лишь проделать ту самую долгую дорогу от божьего члена, к светящимся голым, белоснежным ступням, к земле, по которой боги все еще ходят.