Черная вода

Им двадцать восемь, когда Исаак возвращается в Лондиниумский университет. Уилл уже возглавляет отцовскую компанию, и у него двухлетняя дочь, а жена Уилла, Анна — снова, по слухам, находится в положении. Гарибальди преподает, а еще он унаследовал несколько поместий в Ватикане, фамильные виноградники и маленький сталелитейный завод — такой же фамильный. Говорят, после подавления террористической операции метаселан, виновники восстания не исчезли бесследно. Гарибальди перекупил их, формально мертвых, у альбионских спецслужб, как рабов, и вытворяет с телами полуживых вампиров такое, о чем мир узнает и сотрясется, когда начнется четвертая мировая. (Ее, к слову, начнет Каин, но история, которая не верит в существование ходящих по земле богов, скажет — Франческо ди Медичи.) А пока это только слухи, что Гарибальди делает из метаселан всесильных киборгов, уничтожая любые недостатки присущих телам живых. Это интересно. Исаак запомнит это, подхватит идеи, и когда-нибудь подобным будет заниматься кто-то из его учеников. Уилл же старается в это не верить, в выходки Гарибальди, возможно, потому что не может изобрести подобное первым. Но вскоре ломается: украдкой он начинает заговаривать с Гарибальди о том, чтобы вступить в долю. Уилл не узнает Исаака, когда тот возвращается. У Исаака волосы невероятной длины. Исаак не прячет взгляд и больше не смотрит прямо, а — сквозь. Уилл убирает с его плеча ангельски пшеничный волос. — Что ж, я рад, что у тебя появилась женщина. Что-то в Исааке бесконечно поменялось, сломалось или, наоборот, возродилось. Возможно, они постарели, но нет, им ведь еще нет тридцати. Они, наконец, повзрослели. Исаак не перечит Уиллу, не вступает в полемику. Вот что поменялось. Пропали эти жуткие приступы внезапного кровавого кашля Исаака, из-за которых Уиллу казалось, что Исаака уже, благо, нечего бояться, ведь облучившись во время его независимых исследований в Кардиффе, Исаак наверняка оказался пораженным техногенной чумой и, таким образом, не доживет и до тридцати. От Исаака внезапно перестало фонить тяжелым семитским люксом во внешнем виде, он перестал носить желтое золото и броские ткани цвета ватиканский бургунд и восточный сапфир, все так кричавшее в нем: я вхож в ваш гребанный светский круг. Однако, темная глубина его глаз углубилась еще больше: и теперь там невозможно было разглядеть его волнение, движение быстрой мысли, бликующую на дне надежду. Теперь в этом взгляде можно было и потерять свои собственные мысли, свой изначальный замысел, всматриваясь, заглядывая внутрь. — Ну, скажи мне все-таки, кто она. — У меня нет женщины, Уилл, — отвечает Исаак. Уилл не ожидал этого. Когда Исаак проигрывает, он выжмет из пальца хотя бы имитацию успеха, чтобы показать его другим. Мол, смотрите, живой я, живее всех живых. Но сейчас — все иначе у Исаака. Он больше никогда так не ответит, а ответит по-другому. — Я занимаюсь куда более важными вопросами. После похорон еврейской невесты Исаака, которые Уилл и Анна удостоили чести навестить и возложить цветы, на которых они не встретили самого Исаака, они думали, что он, пожалуй, сойдет с ума. Уилл еще более убедился в этом, когда Исаак, мечтавший стать исключительно и только ученым, и никогда и ни за что на свете, ремесленником-врачом, которого из него пыталась сделать его семья, отказался от защиты собственной диссертации. Анна сказала Уиллу тогда: — Ваши совместные тезисы были посвящены регенерирующему раствору твоей компании. Да, возможно, Исаак и приложил руку к тому, чтобы усовершенствовать формулу, однако, то что он покинул проект, не требуя от тебя ничего, разве это — не благословение самих небес? Анна говорила разумные вещи. Она никогда не была дурой, сколько бы не пыталась ею очаровательно казаться в юные годы, и чем больше Уилл наслаждался жизнью с ней, тем больше убеждался, что жена оказалась куда практичней и осторожней его самого. Исаак был прав, когда говорил о ней. И браке Уилла. Снова. Всегда. Исаак слишком часто бывал прав. Но Уилла пугал этот новый Исаак, что не собирался урвать кусок наживы изо рта каждого, кто удачно ухватится за съестное сам. И сейчас — Исаак пришел за подписью Уилла на важном документе, как чей-то слуга, а не господин самому себе. Если все пройдет гладко, для компании Уодсвортов это будет сделкой века. — Ты не со мной сотрудничаешь, а с основательным инвестиционным капиталистом из Германики, он же — владелец новейших лабораторий в Берлине. Обрати внимание на числа: они увлекут тебя и леди Анну куда больше остального. Уилл пытается вспомнить: он не был знаком с этой фамилией раньше. Но документы и предварительная проверка его юристами доказывала: все — прозрачно и чисто, как слеза ангела. А имечко-то и правда жуткое. Каин. Уилл оставил свою витиеватую, многослойную подпись аристократа на каждом обведенным красным месте. Исаак сложил бумаги вчетверо, а затем — во внутренний нагрудный карман пиджака, поближе к сердцу. Единственная уцелевшая привычка Исаака с его собственных доармагеддонских, прежних времен. — Я восхищен, Исаак. Ты преуспел, — Уилл и правда так думает. А еще он знает, что сестра Исаака, Мариам… нет, уже — Мария, выходит замуж за маркиза в Европе. Неизвестно, правда, человек ли он, а, впрочем, кого это и когда волновало, когда дело касалось столь высоких титулов. Уилл неуверенно переваривает внутри себя тезис своего престарелого отца, пока еще самого главного Уодсворта их семьи, который все же видит во всем этом прозрачном контракте подвох, тот, что невозможно почувствовать законно, юридически, а только сердцем и опытом. Стремлением отца уберечь и спасти свою семью. Старый Уодсворт сказал молодому: «Возьми Исаака Фельдмана в долю. Он всегда был хорошим, талантливым, но очень несчастливым мальчиком. И вот сейчас когда такой как он добился хоть толики власти, жди от него совершенно других проявлений души. Противоположных от тех, что ты видел ранее.» К тому же, Исаак — сын своего народа. Он — еврей. Он будет идти с огнем и мечом, спрятанными под лживым и сладким семитским словом. Старый Уодсворт заходится в кашле. Опухоли изъели его легкие как термиты истаскали стены их выполненной из редкого кедра старинную библиотеку в одном из загородных поместий. Уилл думает, что именно поэтому он имеет право решать сам. Он, а не отец. Да и Анна говорит ему: — Исаак не должен стать твоим партнером, Уилл. В нем всегда было что-то жуткое, он нам чужой. Я знаю о чем говорю. Когда я была семнадцатилетней бесприданницей, я едва не приняла решение встречаться с ним. В нем нет и не будет, как мы это называем, благородства. Культуры. Внутри там прячется тьма плебейской души. Разумеется. У Исаака ведь нет титула. А жесты его искренни и широки, как у всякого, кому нечего терять. Уилл тоже так думает. И еще: он понимает, о чем это Анна. Когда ему самому довелось быть в постели с Исааком, это было увлекательно. Но увлекательно так, как затеряться где-то в болотах, и едва не утонуть в них. Что не слово — софистика. Что не обещание — сплошная недосказанность. В мыслях — сущая грязь, а на словах — чистота отвратительная. Чем больше Исаак ненавидит их всех, тем более делает профессиональный вид, что жаждет осчастливить каждого. Да. Подписывая этот контракт, в котором ни слова о дележке гонораров за раствор, который наконец выйдет из экспериментального поля лабораторий в широкий публичный тираж, Уилл почти что счастливо смахивает гипотетическую капельку холодного пота со лба. Они договариваются лишь только о многотонных закупках урановой руды. — Он твой любовник, этот инвестор? — Почему ты решил, Уильям? Исаак в своем стиле: вопросом на вопрос. Все-таки что-то в нем остается вечным. — Первая мысль. Ты выглядишь прекрасно, Исаак. — Ты хочешь копаться в этом, Уилл? Нет. Это smalltalk двух старых друзей (или нет), светская беседа двух бывших любовников, среди которых счастлив один. Но Уиллу все-таки жалко его, он любит своего друга, пусть и глядя него неосознанно свыше. К тому же, возможно, отчасти стоило бы наладить все же не сожженные между ними, но легко подгнившие мосты. — Я спрашиваю, Исаак, потому что у Анны есть кузина. Из крайне обеспеченной ветви ирландских маркизов. И ей шестнадцать. Она — почти сирота. Тебе понравится. Исааку — двадцать восемь, Уилл смешливо предлагает ему почти ребенка. Конечно, чтобы упрочить заодно и собственные связи с ирландской родней. — Пошел ты. — Сказал Исаак беззлобно, вновь обнажив свое бескомпромиссное еврейство. — Графья должны водится с графьями. Кесарю — кесарево. Познакомь ее с графом, Уилл, или по крайней мере, — улыбается Исаак, — не с иудеем. — Ты ведь не веришь в бога. — О, когда-то… я говорил об этом, верно. Но сейчас, нет, Уилл, теперь я верую. Но тебе этот бог не известен. Форма, как всегда это бывает с Исааком, противоположна содержанию. Тон Исаака дружелюбен. Он шутит грубо, по-мужски, но Уилл понимает, на то они и друзья последние десять лет. Юмор грубеет, как и они сами. И у каждого из них теперь женщины, наверное. Они пожимают друг другу руки. Честно и прямо. * Наверное, новый Апокалипсис стоит начать, когда у меня закончится доступ к каютам первого класса. Вот что думает Исаак, когда он бросает взгляд сверху вниз на несколько этажных пролетов под ним. Где-то там, виднеющийся на дне, как муравейник человеку, — существует мост для пассажиров эконом класса, которые организованной толпой безликих песчинок, функционально и послушно, шаг за шагом пробираются к пассажирским вратам. А богачи, что вровень с Исааком, шагают медленно и расслабленно. Их численно — слишком мало, а места для них — слишком много. Никто не подгоняет их сзади, и идти они могли бы чуть ли не вечность, если бы не обещание прекрасного досуга впереди. Каин, безупречно одетый в белое, как и всегда, любит оказываться на шаг позади Исаака. Ему интересно за ним наблюдать, словно за своим личным муравьем, или же иногда словно издалека и со стороны Каин пытается угадать в Исааке черты какого-то очень древнего, бесконечно основополагающего для него прошлого. Исаак угадывает это, понимает, что волосы стричь нельзя. Что нельзя стирать с лица смиренную мягкую улыбку, нельзя полностью изгнать из себя злую суку, сидящую глубоко внутри, и вместе с тем, Каин — должен быть его абсолютным приоритетом во всем. В этих догадках — сила Исаака, его абсолютная власть над Каином, особенно в моменты кайфа, оргазма или безумия наномашин, которые имеют абсолютно свои, не поддающиеся человеческой логике критерии добра и зла. Во всем этом власть Исаака, которой он не воспользуется никогда. И все же так сложно бывает все между ними, так непривычно и ново. Исаак еще никогда не проживал ни с каким из своих любовных интересов вместе, на одной территории, сохраняя огромной дистанцию между ними, пока и насколько это возможно. Как говорила Мария, сестра, после первой брачной ночи магия рассеивается. Исаак бы поправил ее: после первого брачного дня. Но именно такие дни, простые, не сложные, человеческие, искал Каин в их прекрасной лондиниумской квартире. — Ты умеешь готовить, Исаак? Представь, что мы с тобой в марсианской пустыне, и мы с тобой — Адам и, прости, пожалуйста, Ева, хозяева нашей собственной проектной базы… Каин любит задавать вопросы, зная изнанки всех человеческих голов. Ведь интересно не содержание, нет, не оно, интересна форма, подача, биение сердца во время реакций. — Разумеется, мой господин. Я все умею. — Лжец. — Каин считает так, даже называя Исаака самым правдивым относительно всех людей. Исаак соображает настолько расторопно и хорошо, что даже впервые сотворяя что-то своими руками насколько приземленно, по-женски простое, бесхитростное, получается это у него хорошо. В конце концов, еда, как и жизнь, как война или секс — это простая механика со своими правилами и формулами. И в этом — душа их и тело. Каин прекрасен, когда купается в роскоши мягких белых перин. Иногда он распускает все шесть своих крыльев, кутаясь в неге глубоко телесных ощущений. Исаак пытается убедить себя в нереальности происходящего каждый раз, когда смеет его обнимать, и Каин вот так засыпает, наделяя взаимностью, отдавливая все руки и плечи своими свинцовыми костями и густой черной плотью, пульсирующей под тонкой псевдо-человеческой кожей. Только Исаак знает об этой тайне. — Я очень люблю тебя, — как-то все же не выдерживает Исаак, вот так однажды в одну из бесконечных ночей, когда оба они глядят в темноту через плечо друг друга, каждый утопая в чем-то своем. Наверное, Исаак не знает, что это такое, как и всякий человек, упаковывая все свои страхи в это громкое, лживое человеческое слово. — Лжец, — успокаивает его Каин. — Ты меня боишься. Но это даже лучше, Исаак. И они засыпают в умиротворении правды, Исаак — погружаясь в сон как в смерть, Каин — пытаясь счесть вечный шепот нано-машин хоть однажды своей колыбельной. Они летят в Германику, ужиная в лаунже первого класса. Они летят, соседствуя с кардиналами, графьями, бесконечной родней королей и беспринципнейшими финансовыми воротилами. Каину, вопреки ожиданиям Исаака, не интересен здесь никто. Куда интересней оценить безукоризненное каре ягненка в своей тарелке из чистого золота. Семья Исаака никогда не путешествовала. Дорого, бестолково, удаляет тебя от работы и жизни еврейской общины. На это у отца, Авраама Фельдмана, денег не было никогда. В первом классе должен летать только Яхве. Восклицал отец, бесконечный дурак. Но, может, и в чем-то он был до ужаса прав. — Мы ищем связи? — спрашивает Исаак, ухаживая за Каином за столом. — Не здесь. Это все, знаешь ли, отработанный материал. Никто из них, из присутствующих, не должен был стать тем, кем он стал. Знаешь, Исаак, на Марсе… — Каин разбирает мягчайшее мясо на волокна. — На Марсе в основном были каторжники, должники, беглецы от тоталитарных режимов, политические и не очень преступники, да и просто — самые неустроенные и жалкие из всех на Земле. А потом в недрах мы, никому не нужные дураки, нашли золото, платину, новые металлы и элементы, нашли вирусы. А потом мы стали всем на Земле. И Земля нас приняла так словно мы и были всем, были — всегда. — Тогда почему… —… мне стоило ее, Землю, разрушать? О, Исаак, ты знаешь почему. Почему ты уничтожаешь Уильяма Уолтера Уодсворта? Потому что он спал со мной, и забыл обо мне, будто я — пустота. Исаак не допускает мыслей в своей голове, потому что Каин — во всем, в пространстве каждой случайной мысли. Исаак было спохватился, едва не начал дерзить. Ибо именно Каин потребовал для их лабораторий редкие составы урановой руды, шахты по нахождению которой, были едва ли не абсолютной монополией семьи Уодсворт: два других игрока, их единственные конкуренты, сошли с арены, и выйти с ними на связь оказалось невозможным. Каин словно сам целенаправленно и подло наводил руку Исаака на единственно возможное действие. Именно урановая руда составляла основу материала для восстановления очень многих утерянных технологий, которые им предстояло воссоздать в Берлине. Когда сделка будет заключена с предприятиями Уодсвортов, и Исаак получит желаемое, Уилл не избежит своей участи: ему грозит пожизненное заключение за снабжение сырьем террористической метаселанской организации в Европе. По крайней мере, одно из самых влиятельных альбионских благородных семейств будет у них на крючке. Исаак сделал нервный глоток алого, великолепного вина, настоящего ватиканского нектара, родом из прошлого куда более урожайного столетия. — Сложно, Исаак, да, тебе сложно. Но скоро ты поймешь, как все на самом деле вокруг элементарно. Это вопрос повторения выученного наизусть урока. Ну, так что по поводу Уодсворта? — …Я уничтожу его до того, как он уничтожит меня. — Нашелся Исаак, совладав с собой. — Это и правда очень просто, мой господин. — Да-да, вот именно поэтому нам просто было необходимо уничтожить большую часть Земли, Исаак. Цепная реакция. Ее не остановить. — Каин ревнует, что ли? Словно видит в Исааке и не иногда, а зачастую нечто намного большее чем сам Исаак. А иногда низводя Исаака во тьму, приравнивая его к человечеству, желая уничтожить и его. — Кости ломит. Морфин нужен, иногда. Каин смотрит на него одним из тех взглядов, когда то ли обожает, то ли ненавидит, то ли ждет в спальне, но Исаак знает, что морфин делает очень сложного, очень жуткого Каина, еще более сложным и жутким. Когда Каин оставляет его одного, Исаак знает, что придет позже. Сошлется на что-нибудь, сочинит, выдумает. Каин раздражается, да не слишком, от этих прекрасных остатков юношеского протеста в прекрасном молодом Исааке, и на виду у всех богачей ресторана первого класса невесомым, но выразительным жестом проводит ладонью по тонкой, прямой спине Исаака, вдоль натянутой струны его безукоризненной осанки. И всем, конечно же, ясно: это — не жест отца, начальства или друга. — Поскорее заканчивай злиться на меня, ладно? Я не усну один. Я устал. Вопреки всему сложившемуся образу, Каин ненавидел пустую тьму, с которой его всегда будут смешивать, сравнивать. Он не мог закрыть глаза, находясь в темноте. И даже изрядная нетрезвость, даже бегущие по венам болеутоляющие не справлялись с задачей приглушить весь массив надвигающейся тревоги. Надо было непременно схватиться объятиями за Исаака, осознать, что вокруг нет ни смерти, ни космической пустоты. Не сейчас. Даже не смотря на то, что в далекой перспективе к этому стремятся как нано-машины, так и сам Каин — к абсолютной, бесконечной, гипотетической пустоте, где жизни не будет существовать, как и смерти — единственном возможном антитезисе существования. * Иногда Исаак настолько не верит, кем стал, что хочет вспомнить, кем был, или опуститься до того уровня, кем он еще не был никогда. Где-то после полуночи такие мысли одолевают, когда Каин спит глубоко, а лицо его становится нежным и счастливым как у ребенка. Исаак минует вежливо поклонившуюся ему охрану на пропускном пункте на этаж ниже в бизнес-класс, и следует еще ниже — в человеческий зоопарк эконома, который охраняет уж совсем вооруженное злое зверье. Исаак садится за убогую, изъеденную годами и постыдными приключениями барную стойку, вспоминая, думая, что же здесь, мать их, можно заказать, чтобы почитать очередную развивающую дар к философствованию книгу в тихом уединении человеческой бедности. Простой и понятной, кровоточащей и пульсирующей среды, совсем как юг еврейского квартала, гетто, на контрасте с которым семья Фельдманов чувствовала себя богами. Официантка подходит. Исаак просит ее: на ваш вкус, и говорит, что — без сдачи. Да, она правильно поняла и не ослышалась. Именно такая крупная купюра, да, пусть заберет себе. На Исаака с откровенным голодом смотрит лицо… его господина? Каина? Немного выцветшего в волосах и отощавшего. С яркими, умными в глубине и осознанными глазами не безумца. В католической робе нищего монаха. Исаак слышит истекающее голодом, раболепное, самозабвенное: о, как же я голоден. Беден, как церковная мышь. Истратил месячное жалование на дам, которым не мог отказать. Они, к слову, тоже монахини, так что я благословлен буду вдвойне. А что может быть важнее в этом мире, чем честность и праведность? Переменной золота просто нет места в уравнениях святых! Монах, похожий на Каина сотней из сотни черт, вываливает жестяную монету на стол и молит девушку: чаю и сахару на тринадцать чашек. Исаак не верит глазам своим. Нет, уже поверишь во что угодно. Вне сомнений, это и есть тот, кто рука об руку с его господином разрушал все, что построили тысячелетия до них. Искупает вину, как должен был бы простой смертный. Не хочет жить головой, а остальным телом — не может сопротивляться течению жизни. Совсем как Каин. Да. Вот почему Каин выбрал именно этот корабль. Каин, нет, именно полковник Найтроуд, хочет посмотреть, во что превратился его брат, лейтенант Найтроуд, а точнее — та самая сволочь, что бросила его, сокрушила в самое страшное свободное падение в пустоту. У Авеля — седые волосы, но Исаак знает почему-то, что поседели они задолго до того, как Авель принялся нищенствовать, голодать. — Устройте этому господину лучшую трапезу, — Исаак тихо протягивает официантке денег, отводя ее в сторону за локоть, а денег — до того с лихвой, так что на десять обедов хватит. Так чтобы даже пожелав украсть для себя, за спиной Исаака, нищему святому отцу, монаху, все равно досталось. Еще раз окинув взглядом бедность вокруг, а затем средний и хитрый класс прогрессирующего капитализма — этажом выше, Исаак возвращается под утро в свою каюту первого класса — в объятия спящего крепко как младенец Каина. Его руки — как полурастаявший снег ранней, холодной весной. Сырые, как темный, гниющий изнутри подвал. — Нет, не говори. — Каин запрещает сквозь сон. — Ничего не говори. Нет ничего важнее моего сна.