Черная вода

Исаак встречает ее дома у ее мужа. Одну. Теперь он часто бывает в Европе, и в Иштване в том числе. Подумать только: Мария, которую Исаак большую часть своей жизни считал своим самым родным человеком, его сестра Мария, до сих пор не знает, чем он, Исаак, занимается. Чем объясняется его невероятный взлет. Что с его волосами. И почему вдоль его позвоночника, от самой шеи глубокий, словно оставленный лазером шрам. Она видела, когда он снимал свое пальто, повернувшись к ней спиной, неудачно оттянув воротник. «Позволь, я помогу тебе. Что это?» «Небольшая операция.» «Их что было, настолько много?» Зачем ты столько себя резал? Неужели снова, как в юношестве, когда тебе так нравились игры в страдания юного Вертера или принца Датского, который не решил, быть ему или нет. Исаак выглядит бледнее, моложе своих двадцати девяти и острее. Сложнее и равнодушней. Он чудовищно устал, и вместе с тем, его черные как бездны глаза отныне горят каким-то странным огнем, выражающим какое-то явное ликование, свершившийся триумф. На его руках шрамом от скальпеля выцарапано то ли какое-то уравнение, то ли формула. Иногда, если бы не эти шрамы, Мария бы думала, что он похож на прекрасного, безукоризненного компаньона (о, боги, теперь она — светская дама, и неоднократно наблюдала за подобным извращением между двумя мужчинами в мире светском) для кого-нибудь очень основательно и богатого, может, даже повыше полетом чем Дьюла Кадар. Как странно. Исаак всегда говорил, что вся мировая власть сосредоточена в руках мужчин, и что от мужчин все зависит. Но это — не совсем верно, со временем понимает Мария. Далеко не так. Потому что женщина в финале становится женой. А мужчина, которому власть не дарована по праву рождения или завоевания, становится чем-то с унизительным говорящим названием протеже. Любовник. Содомит. В Ватикане за это все еще карают смертью. Мария снова и снова видела брата в компании очень странного, нечеловечески светящегося белым внутренним свечением господина с белой как густой зимний снег кожей. В сливающемся с ней белом костюме и пальто. Кажется, немца. Немец смотрел сквозь всех людей вокруг, скользящим и легкомысленным взглядом, словно все уже умерли для него, были неважны и легко заменимы, но это не касалось Исаака. А на Исаака он смотрел как на женщину, а иногда — как на свою абсолютную собственность, на бездушную вещь. Которую он может переставить с места одного — на другое, как роскошный, выполненный вручную ватиканскими мастерами саквояж, а то и вообще Исаак был в его странном представлении — рукой или ногой, неотделимыми от тела, но которых можно так легко и трагически лишиться, презирая свое тело за ограниченность, смертность, слабость. Белоснежный инвестор смотрел на ее брата как на самого себя в зеркале, нечеткое отражение хитро извивающихся контуров в полумраке. Эти двое ужасно много путешествовали вдвоем, как единое целое, как продолжение друг друга. Такая степень близости выглядела ненормальной даже для Марии, при том что Мария и Дьюла любили друг друга почти что по-детски безусловно, страстно и безумно. — Исаак, прошу, — умоляет она. Теперь она может помочь брату так же щедро, как и он когда-то ложился костьми, помогая ей. Мария видит, как что-то неминуемо, неуловимо ускользает из ее рук, ускользает из темных глаз Исаака. — Останься в Венгрии. Откроешь частную больницу, Дьюла поможет. Хочешь: будешь заниматься политикой. Дьюла сделает тебя депутатом в палате общин. Он все сделает для меня. Тебе не нужно, — она глядит через плечо брата, как с обманчиво кротким терпением его ждет в машине великолепный, классический немец, тот самый завербовавший Исаака пару лет назад инвестор, с ничего не выражающими, смотрящими сквозь собеседника, пространство и время, мертвыми серыми глазами. — Тебе больше не нужно никуда ехать. Исаак целует сестру в лоб на прощание. Или так целуют покойников? Почему она вспоминает об этом сейчас? Когда-то он работал в отцовском морге. Может, поэтому. Только так там людей и целовали. Когда-то в подвале его морга орудовало какое-то безумие. Мария помнит. Нечеловеческие крики, удары, содрогание земли под ними. Исаак призвал дьявола тогда? Разбирал еще живые, теплые тела на органы, и поэтому так поднялся?.. Мария не знает, что такое Исаак, но он — единственный, кто не отказался от нее, когда она вышла замуж за мафусаила Дьюлу Кадара, а после — стала вице-президентом семейных военных предприятий маркиза Венгерского, таким образом, лишившись альбионского гражданства и права на въезд, куда угодно, кроме Империи и горстки незначительных, дружественных стран. Все это было непросто, конечно. Если бы не ночные электронные письма и рассветные звонки Исаака, который все еще бросал ради сестры все, если это требовалось, она бы утонула в дикости человеческого лицемерия, светских порядков. Лишь отдаленно и не сразу угадывала бы, что означает тот или иной жест, смех, взгляд… Случайно мелькнувший в парадном наряде графини цвет или оттенок. Во время своей поездки в Империю, ей, терранке, было непозволительно открывать лицо в частях города, что во власти мафусаилов, она не могла выходить куда-либо без мужа, и, разумеется функционировать днем. Родня Дьюлы была не в восторге от происхождения Марии, ведь в Империи — подобные браки запрещены, и только потому что Дьюла — иностранный гражданин, имеющий все же владения в Империи, только поэтому ему было позволительно создать с ней семью. Его далекая имперская родня была, разумеется, все же в ужасе, однако, еще и в приятном замешательстве от приданого Марии, обеспеченного, конечно же, Исааком. Люди всегда — это всего лишь люди, сколько бы столетий они не прожили. — Хорошая девчушка эта твоя Мария, — говорит Исааку Каин, зная, сколько и как она проживет, видя все как на собственной раскрытой, белой ладони. А еще зная, как им нужна компания Дьюлы Кадара и связи с метаселанскими террористами из Флер дю Маль, многие из которых — частые гости дома маркиза Венгерского. — Пора бы тебе немного ограбить нашу казну, Исаак. Это более чем щедро. Не вписывается в рамки любой возможной зарплаты или бонуса ему, Исааку. Исаак никогда не держал на руках таких наличных. Голос его подрагивает, как бы он себя не держал. — Вы должно быть шутите, господин. Это чудовищно много. — Если ты знаешь финал, все вокруг выглядит, как глупая, нелепая шутка. Исаак хотел бы знать, о чем это он. Но когда Исаак пытается нырнуть в глубину чужой мысли — ему тошно от вязкого, непроглядного ужаса неизбежности, о которой он не хочет догадываться. И все же, у Каина, как у любого дьявола, всегда есть условия. Это, должно быть, отвлекает Исаака от мыслей о Марии. Лишь только есть одно маленькое, но как всегда решающе «но». Это — стоит словно небольшое Лондиниумское поместье на престижной, не еврейской, улице. Мать втайне передала Исааку как приданное для Марии тысячелетний гребень из марсианской платины, то единственное, что по-настоящему ценное, древнее, что имелось в наличии у скромного по сравнению с масштабом изделия семейства Фельдман. Колья пробивают плоть серебристого, распятого шестикрылого ангела, как стрелы святого великомученика Себастьяна. Теперь Исаак знает, что это — не ангел, а крусник, потому что у ангела не может быть таких смертоносных когтей и зубов, ангел несет слово божье, а не смерть, что есть — слово истины, часто противоположное тому, что хочет поведать людям католически-иудейский бог. И ноги платинового крусника обвивает увесисто вымощенный драгоценными камнями змей. И кто это мог быть — прямо ли, метафорически — Исаак только и смеет догадываться. Он чувствует, что эти вопросы нельзя задавать. Не потому что ответы окажутся банально пошлыми, как в позорных дамских романах. Пресловутая Исаакова интуиция подсказывает ему, что полная история будет отвратительной, отрицающий нормы даже исторически принятого, рационального, даже для такого человека как он, который готов искупаться во всех черных водах этого мира, если придется. Это уже — дело чести, и вряд ли после всего обретенного знания в Исааке останется хоть что-то от слова «честь». Каин узнает гребень с трепетом, и на какой-то миг его глазам возвращается что-то человеческое. Неуловимым, осознанным трепетом блика. — Это ты оставляешь себе, Исаак. Это — останется у нас. В твоих волосах. Весь следующий день, благо, они проведут в разных частях Европы. Каин в собственных лабораториях в Баварских горах, Исаак — в одиночестве — на свадьбе у сестры. Вместо себя Каин прислал тот самый до безумия щедрый банковский чек, и в такие моменты Исаак остро чувствует всю силу субординации, к которой по жизни привык: Каин не будет праздновать с теми, кем будет править совсем скоро, будучи невероятно выше, незримо, словно из космоса, из глубины небес, как раньше. И кого уничтожит — скорее и вероятней всего. Исаак не задает лишних вопросов — ни одного. Не оспаривает и не требует, пусть они, пожалуй, и есть всем друг для друга. И Каин ценит это в нем, как и все остальное. — Ты умрешь последним, Исаак, обещаю, после того, как падет последний человеческий город. И теперь настанет очередь Исаака встать перед Каином на колени, чтобы снова облегчить ему его боль. И Каин вытягивает гребень из черной смолы волос, позволяя им рассыпаться по обнаженным плечам и спине Исаака. * — Я очень люблю своего мужа, но детей у нас не будет. — Говорит Мария Исааку, не представляя, чем живет ее брат, который так поменялся за последние годы. — У метаселанина и террана с огромной вероятностью родится человек, что значит одно: он переживет всех своих детей. И меня переживет. Этого не говорит Мария. Он будет молод всегда, а я — уже нет — через десять лет. Ей страшно. Наверное, она говорит брату о детях, потому что уже беременна, и решается сделать непоправимое, надеясь на ледяной и трезвый ум Исаака, на сталь в его голосе, и, если нужно, руках. Но в этот раз он ее игнорирует, и хочет заговорить с ней о другом, потому что корень зла — в первопричинах, а не последствиях. Исаак предлагает ей инъекцию, после которой она станет тем же, что и ее муж. Исаак говорит ей: не смей с ним советоваться, тебе нужно будет просто сделать то, что я говорю. Но она спрашивает у Дьюлы, и он, зная, что существует вероятность того, что ее организм может не пережить внедрения кудлак-бацилл, конечно, же и мысли не допускает. У Дьюлы, как у человека, обладающего властью, привыкшего не доверять никому, а приближенным и армии родственников — тем более, возникает масса встречных вопросов. Например, как у такого как Исаак, кем бы он ни был, какими деньгами и связями он не обладал бы, может иметься доступ к таким технологиям? Откуда у него все это? Все то чего наверняка нет и в сокровищнице империи, в августейших резервах. То что не существует автономно вне тел метаселан уже более нескольких сотен лет. — Кто он, твой брат, Мария? Исаак Фельдман. Теперь он носит фамилию фон Кемпфер. Нет. Это одна из них. Иногда он — Батлер, и еще кто-то. И еще. Он — все. Исаак вроде бы все-таки преподает в каком вузе в Берлине, и защитил свои докторские тезисы там же, но зовут его там — не Исаак. А вроде Исаак есть исполнительным директором ряда каких-то полуфиктивных фирм, неуловимых юридически: одна из которых на бумаге перетекает в другую. А вроде он и участвует в каких-то экспериментах на базе новых лабораторий в Цюрихе и в Интерлакене, что у подножия горы Юнгфрау. Он — ничто. В тоже самое время. Никто вокруг не знает о нем, как об Исааке Фельдмане, но слышал о нем великие истории под всеми другими возможными именами. Как о Великом Джее Гэтсби из доармагеддонского романа Фицджеральда, которого Исаак читал на ночь Марии, когда та была маленькой, прививая ей хороший литературный вкус. — Я думаю, — говорит Мария мужу, — Исаак — хороший человек. — Очень маловероятно. — Отвечает Дьюла, исходя из своего двухвекового опыта жизни. — Он предлагает тебе то, что, возможно, приведет тебя к смерти. — Или к очень долгой, в несколько столетий, жизни с тобой. — Говорит Мария, обнимая любимого, а самой ей страшно. Она тоже понимает его. Она тоже не стала бы рисковать, будь на кону жизнь Дьюлы, и к тому же: и правда, как подобные материалы могут оказаться в руках такого как Исаак. И когда Мария отказывается от предложенной лучшей возможности за всю ее жизнь, продлить эту самую ее жизнь, ее молодость, в десять или больше раз, Исаак уже знает, почему она так решила. — Ты рассказала мужу, конечно? — Я не могла иначе, ведь это — и есть любовь. Она не знает Исаака, который хватает ее за руку, резко и больно, не делавший никогда ничего подобного. Он оголяет ее пульсирующую вену, и замирает за секунду до того как вколоть ей то, что сделает ее долгоживущей. И в голосе его боль и доля какого-то страшного остервенения, которого она никогда в нем не замечала. — Да что с тобой в конце-концов, сестра?! Борись. Рви эту жизнь на части, если она тебе не поддается, обезглавь ее, застрели, затопчи ногами. Будь Иудой и будь Христом, если потребуется. Будь кем-угодно и оставь после себя землю, выжженную в пепел, но останься последним человеком на этой земле… Она не выдергивает руку. Даже сейчас это и не согласие с его насилием, и не борьба. — Исаак, мне страшно. Мария хочет кое-что спросить его, потому что ей страшно, но она не хочет лишаться брата: последнего, что связывает ее с единственным миром, с которым она знакома, который она все еще, как ей кажется, понимает. Мир терран. Мир Исаака. Людей. Которым суждено прожить лет шестьдесят-восемьдесят или как повезет этим хрупким телам — последним звеньям в пищевой цепи этого страшного мира. — Исаак. То что находилось в твоем подвале, эти страшные крики боли, которые мне иногда доводилось слышать, Исаак, скажи… это — есть… Дьявол? Дьюла рассказывал легенды, что такие когда-то существовали. Иногда ей кажется, что их слышат стены. Мария математик и программист. Она очень умна. Она — его сестра, и они учились на одних книгах. К тому же Каин никогда не скрывался, с тех пор как обрел свою прекрасную форму, наслаждаясь ей. — Исаак, ты воскресил дьявола прошлого? Ты не отрицаешь. Кого из них? — Ее голос ужасно дрожит. Ветхозаветный бог всегда говорил, что в тот день, как человек увидит его, смертному суждено ослепнуть. Когда же смертный обретет свободу собственного выбора — умрет в тот же день бытия. — Если одна богиня умерла, а… вторая исчезла без вести, то… о, нет, Исаак. Ты воскресил того, кем все еще пугают метаселанских детей… Исаак закрывает ей рот ладонью в белоснежной перчатке, на которой звезда, и она — какой-то символ, которого Мария не знает. — Мария, молчи. Молчи. Тебе опасно даже думать об этом. — Он понимает, на что становится похож в такие моменты. Его руки никогда не касались сестры так импульсивно жестоко, он вообще никогда никого не касался так. И ему страшно самому. — Мария. Подумай, о другом. Я могу подарить тебе если не вечную жизнь, то продлить ее на несколько столетий. Могу сделать тебя сильной, не всемогущей, к сожалению, но ты будешь способна на многое. Тебе будет плевать на мирские условности, и не одни деньги мира или наделенный властью подонок не станут тем, что будет на пути к твоей цели. Ты будешь тем, чем хочешь, если доверишься мне а то, что попадает тебе под ноги, ты переступишь, как мертвые пороги. Хочешь светское восхождение в Империи, хочешь занять место, к примеру, Фортун? Хочешь карьеру в науке и работу с такими сверхсекретными объектами, которым позавидует любой престарелый, затонувший в государственных премиях академик? Хочешь, Мария? Чего ты хочешь? Она отстраняется, и в глазах ее даже не слезы, а такая невыносимая тоска и печаль, что, кажется, умирать ей завтра, а не жить долгую, прекрасную, пускай и такую короткую человеческую жизнь. И, знаете, она — не далека от правды. Ведь познавший истину, свободу выбирать, вкусивший яблоко в Эдемском саду с единственного древа познания, умрет в тот же день, в котором он рожден. Кажется, это всегда было законом. — О, господи, Исаак, — она бросается на брата с объятиями и сотрясается от рыданий, — Мне так жаль, мне жаль. Мне очень жаль и страшно, но я — не хочу. Я не могу так, как можешь ты. Потому что, мне кажется, я знаю, чем ты станешь завтра. Если ты — уже не есть тем, о чем я думаю с таким ужасом и содроганием… Исаак гладит ее по спине, совсем как ранее. Тихо, мерно, ласково. Но только теперь на сестре нескромно дорогое платье, а шея увита фамильными бриллиантами семьи Кадар. — Исаак, мне страшно, мне очень страшно. Почему все должно закончится так? Почему?! Ты — хороший человек. Хороший. Если бы он знал ответ, то наверняка был бы богом, а не хорошим человеком. Мария принимает решение с тех пор помогать нуждающимся на изъеденным нищетой и восстаниями терран Иштванских землях, что на границе с Империей. Она не отвечает на письма, переключает звонки на личного секретаря. Она хочет узнать, почему Исаак так способен ненавидеть все. Должна, просто обязана быть причина ненавидеть этот прекрасный, наполненный красками любви и возможностей мир. Исаак требует Дьюлу вмешаться. Немедленно. Но влюбленный дурак Дьюла говорит, что самопознание — это хорошо. Исаак вмешивает новые действующие лица, понимая, что она делает, Мария, его сестра. Мариам — когда-то. Но это было очень давно. — Это ее свободный, человеческий выбор, — говорит Дьюла. Наверное, это и есть любовь, и если это и правда так, то чем любовь отличается от ненависти. И почему на этот раз Дьюла не прибегнет к своим излюбленным метаселанским условностям, не произнеся обожаемое слово: терран. Любовь не терпит оппозиций. Она единит, как бескрайнее небо над головами. А Исаак думает, что лучше бы поломал сестре обе ноги, лишь бы она не вмешивалась в эти пламенные католические конфликты с бескультурными, слабыми и голодными людьми, которые думают, что нашли единого бога и умеют в него верить. И когда недремлющая Инквизиция узнает об альтруизме Марии Кадар, о тех финансах и страсти что она вкладывает в дело, и простой сброд получает хлеба в обмен на зрелища, и Марию сжигают как еретическую шлюху, со щедрой руки которой, к слову, все эти люди имели несчастье получать подачки и пропитание, Исаак узнает об этом не от Дьюлы Кадара, не от своих доверенных лиц, а из берлинских новостей. Подчиненные замерли, зная, что после такого Исаак будет уничтожать. Исаак. Тебя боятся. Гляди. Сказал бы Каин. Твоя мечта сбылась. Какая следующая твоя цель? Но Каин не произносит этого, видя как Исаак, молча выдерживает все, проводя собрание с очередным их содружественным инвестиционным фондом, с их корпоративными аудиторами. А после — и с учеными, которые считают Исаака светилом, будучи уверенными, что все его расписанные золотом дипломы — настоящие, подлинные. Каин появляется как всегда незаметно, заплывает белым облаком, и говорит шепотом, от которого людей будоражит более чем от крика. — Собрание окончено. Когда они остаются одни, он просто притягивает Исаака к себе и признается в ему в любви. Наверное, Иисус сам слышал такое от своего отца, от бога, в предсмертной агонии, в болевом шоке, в бреду. И это, говорят, помогает. Каин гладит Исаака совсем по-отцовски, словно Исааку десять лет, и он долго с остервенением бежал, а затем оступился и разбил до крови свои колени. И подняться уже невозможно больно. Но надо немного потерпеть. Каин успокаивает его словами. Люди умирают. И чем дальше ты окажешься, тем больше будет смертей. Но это — не самое страшное. — Это ты еще не убивал сам. Своими руками. Глядя прямо в глаза. Многое впереди, Исаак. А когда наступит последний час, почти все покажется таким бессмысленным. Все, и даже это. Не поверишь. Они простоят так час, или два, или целую ночь, пока черные слезы не потекут из серых глаз Каина. Но это — не скорбь и не нежность, это — рефлекс, а еще — бесконечное разложение его тела глубоко изнутри.