Благословенные земли

Он исследовал своими холодными губами мою кожу. Игрался с моей шеей, делая вид, что вот-вот ее прокусит. Насколько же ты был голоден тогда, когда высосал столько крови, что едва не убил меня? Меня-то, такого кабана. Даже слишком огромного для дроу. Ай! Всё-таки поцарапал меня клыком. И даже бровью не повёл… Для некоторых, я полагаю, наше так называемое общение может выглядеть, как самые небезопасные и больные отношения. Могло бы быть и так. Но не для меня. Он не может сделать мне ничего, чего бы я сам с собой ещё не делал. Чем ближе мы подходим к Вратам, тем больше во мне просыпается неясных откликов отвратительных воспоминаний. Как я режу и убиваю, пытаю сам себя и мучаю других. После этого любые его манипуляции и скрытые мотивы воспринимаются мне не только безобидными, нет, даже слишком игривыми и забавными, чтобы угрожать мне хоть чем-то. Кроме того, и ему самому было со мной легко. Со мной он не сетует по поводу того, что его нельзя простить за те отвратительнейшие поступки, что он вынужден был совершать. Со мной он, вероятно, чувствует себя если не хорошим, то обыкновенным. И ему нет нужды соответствовать своему прошлому, чтобы показать, с чем придётся иметь дело его любовнику. Чтобы убедиться, что его прошлое никого не отвратит. Я хотел бы порадоваться тому, как мы похожи. Но я с тяжестью внутри вспоминаю ту ночь, когда моё тело едва не убило Астариона. И даже этот кошмар я помню уже лишь отрывками… В тот вечер все некстати быстро уснули. Меня мутило, и я даже планировал отойти в кусты, чтобы никого не будить зазря. И на подходе к самой опушке я чуть не упал в обморок, когда снова увидел эту мерзкую дрянь, этого "фамильяра", идущего за мной по пятам начиная с самого крушения. Как будто кто-то специально обрезал этой мерзости голосовые связки, стоило ей только открыть рот — и ты всеми своими частями возжелаешь размазать это существо по стене, лишь бы оно больше не издавало ни звука. «Хозяин». Если бы жаба, которой вырвали и засунули в собственную пасть ноги, умела бы говорить, она говорила бы таким же мерзостным голоском. Голоском, смеющим приказывать мне. Эта тварь приказывала мне. Стать тем, кем я был в той жизни, которую уже не хотел бы вспоминать. Следовать своей жажде крови... Я отказался убивать Астариона. Я не помню, как добежал до его шатра. Похоже, что по пути я споткнулся и наблевал: утром кострище выглядело не самым лучшим образом. И тем не менее — он просидел со мной до самого рассвета... Я растолкал его. Напугал своим лихорадочным видом. Но он не бросил меня, не сбежал. И, кажется, рассказывал какие-то истории, пока я беспамятствовал. Я помню ясно только то, как крепко он меня связал: это тот знак, по которому я сейчас понимаю, что я действительно ему небезразличен. Он никогда не говорил, что любит меня. Он мог бы просто меня зарезать. Но вместо этого быстро и намертво связал по рукам и ногам... И терпеливо ждал. Смотрел за тем, чтобы я не поранил себя. Я дрожал, мне было жарко и мне было холодно, я не мог дышать и надышаться не мог тоже. Похоже, я пытался его укусить, из моей глотки вырывался хрип. Что-то во мне рычало и пыталось выбраться. Последнее, что я смог сказать в ещё будучи в сознании, было "благодарю". Спустя недели, сейчас, в этот самый момент он осыпает поцелуями моё лицо, целует мои чёрные волосы, которые я не мыл уже чёрт знает сколько. Он целует меня, а я всё продолжаю вспоминать, как был в шаге от того, чтобы изувечить его самым жестоким способом. Альфира... К горлу подкатил комок. Я остановил его. — Аст... Я знаю, что он слышал. Но он не обратил никакого внимания на мой зов. Я повторил его имя ещё раз, полностью. И это сработало. — Да, бусинка? Какая я тебе бусинка, скажи мне? Во мне — два с лишним метра ростом. Это развеселило меня. Мы были бы идеальным союзом. Я понимал, что у него хватит сил выдержать мою тьму, а он знал, что меня не смущает его грешность. Не было никакой необходимости в разного рода притирках друг к другу. Мы были абсолютно равноправны и независимы друг от друга. От этих мыслей я ощутил прилив нежности. Я обнял своего спасителя за бёдра и приподнял так, что он смотрел на меня сверху. — У, демонстрация силы. Превосходства! Мне почти по нраву, продолжай, — его бледные губы сомкнулись и растянулись в усмешливой улыбке. Он обвил своими руками мою шею. Я боялся, что буду напоминать ему Касадора, но по его поведению я всё больше понимал, что мне сказали чистую правду: я не жертва, не цель. И, похоже, совсем не властвую над ним. Ему опять приспичило перебить мои размышления: — Неужели ты и сегодня предпочтёшь постели из мягчайших мехов дерево? Солнце, это так грубо и оскорбительно по отношению к моим стараниям... Ты мог хотя бы сделать вид, что тебе понравилось. Для приличия. Если я и убил бы его, я бы хотел сделать это в трезвой памяти. Я развернулся и положил его на меха. Он вновь привёл меня в ярость. Прежде чем он бы снова открыл свой рот, я задрал его старательно заправленную в брюки рубашку так, что она закрыла его прекрасное, белоснежное лицо. — Ах... — я слышал, как тяжело он застонал, ощутив, как мои обжигающие поцелуи идут вниз по ледяному торсу. Он знает, чем меня разозлить, он вообще знает много: например, в каком месте надушиться так, чтобы я передумал его убивать и вместо этого оттрахал до потери сознания. Как он это делает? Как? С его лонных изгибов — едва уловимый запах давленой малины, лавандовый гидролат и ещё какая-то травная смесь. Мята? Кровопийца он теперь или нет, но эльфийской изысканности ему по-прежнему не занимать. Безупречные длинные ногти впивались в мою жилистую руку, но боли я не чувствовал; я чувствовал, как согреваю его глубоко в горле. Где-то далеко, за лесом, уже начинало светать. Он не спал. — Астарион. — Да, любовь моя? — Что ты мне рассказывал той ночью, когда я... — я сразу пожалел о своём вопросе и сделал паузу. —Ну, да ладно, не важно. Вместо ответа я услышал очевидно бутафорский, но приятный смех. Он понимал меня с полуслова. — Я пел тебе. Одну совершенно лишённую смысла мелодию. Я подумал, что она прекрасно подчеркнёт наш полный кровожадности вечер. Ты хочешь, чтобы я спел что-нибудь другое, когда ты снова попытаешься меня прикончить? Я подготовлю для тебя лютню. Он заставил меня приподняться и выдавить самое скептическое выражение лица на всём Побережье мечей. Он уже не смеялся. — Она называется "Вниз по реке".