Благословенные земли

По моим венам сейчас течёт лава, я сгораю где-то внутри каждый раз, когда разговариваю с ним. Но когда мои чувства к нему успели принять такой характер? Не оставляющий места сомнениям, затмевающий собой все остальные из моих бесчисленных проблем. Я не придал значения нашей первой ночи — думаю, что и он тоже. В тот вечер, когда тифлинги устроили празднество в нашем лагере, был занят буквально каждый куст: кто-то флиртовал или танцевал, кто-то рыдал, были и те, кому тесно было выпивать в лагере. Полагаю, в его самом первом предложении переспать напрасно искать сложную причину. Он не захотел оставаться в стороне, наедине всего лишь с одной бутылкой кислого вина. Но выбрал ли он меня только по причине того, что другие были заняты? Я до сих пор его так и не спросил. А зачем? Он никогда не говорил, что любит меня. А теперь мои мысли заняты им больше, чем, собственно, мной самим. К слову, если уж и говорить обо мне в самом начале всей этой истории — он, наверное, в то время был самым последним из всех волнующих меня вещей в этом мире: я оказался выброшенным из какого-то океана событий уже будучи при этом одной ногой в могиле. Мне было совсем не до него. В левом полушарии у меня личинка, а в правом не было абсолютно ничего. Я не помнил абсолютно ничего про своё прошлое, начиная с самого наутилоида. Я был по-настоящему готов убить его, когда он поднёс кинжал к моей глотке в нашу первую встречу. Меня раздражали все наши компаньоны. И мигрень не отпускала меня ни на минуту. Ни на секунду. Она заглушала все мысли, когда мы повстречали тифлингов. Она раздавливала меня, пока мы отбивались от гоблинов. Я не помню и половины дороги до гоблинского форта. Но я помню, как он всё чаще начинал шутить. Помню, как в стычках он стал держаться ко мне поближе. Я старался не сближаться со всеми, кто присоединился к нам за всё это время, хотя и было сложно не замечать нарастающего напряжения между Лаэзель и Шэдоухарт, магическую возню, которую устраивали Гейл и Уилл, постоянные перестановки палаток под руководством Карлах. Позднее ко всему прочему, в нашем лагере обосновались двое четвероногих (и всё не считая друида). Но всё это, — даже при том, что я старался игнорировать этот беспорядок, — понемногу вытаскивало меня из этой ямы. Появлялись ночи, когда я засыпал спокойно. И я стал обращать внимание на то, как часто Он смотрит на меня. Мы до сих пор не говорим о самой неловкой части нашего путешествия — о том случае, когда меня исполосовали с моего же позволения в закутках разрушенного гоблинами храма. Я едва вскрикивал от ударов плетью, мой взгляд упирался в стену, и тем не менее я чувствовал, как рубины его глаз жадно пытаются запечатлеть в памяти все оголённые части моего тела. Я абсолютно уверен: он даже не моргал, боясь пропустить хотя бы один удар по моей крепкой спине. Мне всё ещё хотелось как можно скорее всё это закончить и расправиться хотя бы с проблемой личинки. Кучи гоблинов, видения, затхлая вонь бывшего храма, бесконечный спуск в Подземье — всё это словно происходило с кем-то другим. Но по крайней мере — у меня уже не болела голова. Я не ожидал, что, пока мы будем под землёй, мне станет ещё лучше. Поболтавшись там совсем недолго, мы выбрались на поверхность и отправились обратно в Изумрудную рощу с благими новостями для тифлингов. Птицы на поверхности пели оглушительно звонко. Звон ручья был слышен ещё до того, как мы подошли к берегу: более освежающей воды, чем в этом горном ручье на рассвете, никто в целом мире не пробовал. Я даже позавидовал радости тех, кого мы спасли в роще. Отступил и страх, и вечером, когда все пили и праздновали победу, я решился подойти к Нему сам. "Секс, солнце", — отпечаталось во мне его мурлыкающим голосом. Отсутствие в нём всякого чувства скромности меня ошеломило. Это была ночь, когда я первый раз сам, по своей воле, забыл обо всём. Я до сих пор, признаться, не до конца понимаю, почему я не сразу узнал в нём кровососа. Всё в его внешности было стереотипическим для наружности вампира: и холодная кожа, и бледность, и клыки. Разве что я был тогда сплошь в своих проблемах... Когда однажды лунной ночью он попытался укусить меня во сне, мне было сложно изображать злость. Злости не было, как не было и страха. Я сочувствовал ему: у Астариона был вид измождённого голодом зверя: руки его тряслись, рубашка с рюшами небрежно натянута выше локтей, синяки под глазами почти почернели. Укус вампира — это острая глыба льда, воткнутая в шею. Мне кажется, именно этот момент и послужил основанием для начала наших отношений. Меньше всего имел значение сам укус, и больше всего имело значение то, что ему не просто хотелось крови. Ему хотелось моей крови. Я слышал и видел, как за ночь до этого он прихорашивался с какой-то особенно въедливой придирчивостью. В конце концов, не было никакого смысла морить себя голодом: вокруг нас лес, бурелом, в нём белки и олени. Но он действительно, похоже, не выпил ни глотка крови за целые сутки. Планировал насладиться моим вкусом? Он хотел, чтобы его услышали. Я проснулся от звука, похожего на то, как будто бы кто-то задел мыском сапога котелок. И, открыв глаза, застал его как есть: голодным, дрожащим, но при этом он стоял надо мной и полностью контролировал свою жажду. Он явно не хотел кусать меня без моего разрешения, потому что не просто разбудил меня, — но подождал, пока я вернусь в реальность ото сна окончательно. Это был первый раз, когда я увидел его столь заботливым. Тем не менее, каких-либо романтичных намёков не было. "Это совсем не то, что ты думаешь. Я могу всё объяснить. Я хочу, чтобы ты доверял мне. И ты можешь мне доверять". И он правда объяснил. А я, к его удивлению, совсем не был зол. Мне было даже смешно. Он поднёс свою ладонь к моей шее, дотронулся, чтобы я привык к холоду, и смотрел мне прямо в глаза, пока я не кивнул, давая ему согласие. Он, наверное, надеялся, что я не замечу или просто забуду, как он жадно вдохнул запах пота и феромонов с моей шеи. И только затем с хрустом проколол белыми клыками мою тёмно-серую кожу. На её фоне клыки, должно быть, казались белоснежными. Я смаковал новое, неизведанное до сих пор ощущение, как кто-то пьёт у тебя из шеи. Между ног стало жарко: я представил, как моя раскалённая кровь льётся по его глотке, трогает его зубы и язык. Дрожь прошла по коленям, когда я услышал, как он сглатывает. Он на мгновение остановился: почувствовал, что я дёрнулся. Но затем продолжил трапезу: голод победил. Так или иначе, стоило поесть перед сном и мне; и, наверное, я бы не потерял сознание в тот же самый момент. Утром меня буквально пришлось воскрешать. А потом отпаивать весь день отваром, улучшающим кроветворение (будут догадки, кто мне его дал?). После завтрака он в игривой форме объявил всем остальным доселе неизвестные им подробности о своих вынужденных предпочтениях в еде. Полагаю, что лагерь не был в восторге от этих новостей, однако по причине того, что единственным, к кому подходил Астарион ночью, был я, все забыли об этом уже к обеду. Даже Лаэзель. Но мы отойдём от неоднозначных тем. Я смотрелся в озеро у лагеря, как в зеркало, пытаясь рассмотреть следы поближе. Пытаясь учуять в оставленном укусе запах его бледных, нежных губ. Он видел, что я постоянно глажу пальцами две отметины на шее. И я каждый раз долго смотрел на него в ответ. Я никогда не чувствовал такой сильной влюблённости. Вино стало краснее и слаще, вкус сыра — ещё более терпким. Каждый день я поднимался на рассвете и будил других, таскал в лагерь вёдра с водой, помог поставить ещё одну палатку для новоприбывшего друида и даже окопал место наших ночёвок. Страх, тревога и чувство собственной ущербности отступали с каждым рассветом всё дальше. Я привык медитировать и читать на ночь. Мне уже не было страшно испытывать какие-либо другие чувства, кроме отвращения к себе. Моя новая, исцелённая личность тянулась к солнцу, словно маленький побег под его тёплыми лучами. Даже в темноте Подземья, куда мы снова вернулись, мир показал себя с ещё более таинственной и многогранной, полной древних загадок стороны. Как знать — были ли мы первыми и последними, кто увидел один из древнейших храмов Селунэ на пике его увядания? Старые религии остаются погребёнными в свой подземный склеп навеки, и скоро нельзя будет найти ни одной целой статуи первых богов. Новые храмы, возведённые на этих местах, обворуют их былую славу. Он сторонился меня. Общался лишь как с попутчиком, и тем не менее я наслаждался каждым нежным словом, слетавшим с его губ в нашем диалоге. "Солнце", "золото", "милый". К стыду моему — ревность колола меня каждый раз, когда он говорил эти слова кому-либо другому. Мы потратили не менее часа на то, чтобы выбраться из леса дурманящих грибов на выходе из храма Селунэ. Наша компания едва не потерялась в этом лесу. Я решил воспользоваться шансом и разбавить его холодность: в подходящий момент подошёл сзади и легонько толкнул Астариона прямо в кучку дурных грибов. Он разозлился. Я расстроился и подал ему руку в качестве извинения, но вместо того, чтобы подняться, он сам дёрнул меня так, что я оказался на земле рядом и отхватил свою долю пьянящих испарений. Он встал, грязно выругался и уже хотел было уйти от меня подальше; вдруг я услышал, как мой друг по несчастью зафыркал, зашипел и, внезапно, захохотал так, что мне пришлось моментально подхватить его настроение. Это был истеричный, но самый аристократический смех, который я когда-либо слышал. Никто из нас так и не понял, чему мы так истошно гоготали, но дурман-грибы было решено выбросить ещё далеко от лагеря и не рисковать супом. И после этого, в лагере возле деревни миконидов, мне приснился интересный сон. Кто знает — был ли это сон вообще, или же это телепатия иллитидских личинок подслушала чужие мысли: мне снилось, будто мы оба стоим на льду и замерзаем, и я открыл глаза и смело проследовал в его шатёр. Один раз за сегодня я уже получил от него по (зачёркнуто) лицу и надеялся, что второго не будет. В полусне Астарион уступил мне место под покрывалом. Это была первая ночь, когда мы просто спали вместе, до упора, не выпуская друг друга из объятий. Так проходили дни, пока судьба не решила показать мне всю силу убеждения "всё хорошее когда-нибудь заканчивается". Как только мы нашли путь, который поведёт нас дальше к разрешению всех наших общих проблем, — Оно снова показало себя. В тот вечер я и изувечил бедное, слабое тельце барда-тифлинга Альфиры. Любой исход — всё одно — был бы ужасен: выгони я Альфиру, я наверняка убил бы кого-нибудь другого. Этот поступок, когда я пришёл в себя, стоя с окровавленными руками над её бездыханным телом, означал конец всего. Всех моих попыток исцелиться. И положа руку на сердце, я отвечу: я не знаю, почему я тогда себя не убил. У меня намного больше догадок по поводу того, почему от меня не отвернулся Астарион. Не думаю, что он сам хотя бы на сотую часть верил в то, что это была личинка, думаю, он просто не хотел верить в то, что это был я. Но почему тогда я не перерезал сам себе глотку — я не знаю. Закончится ли когда-нибудь этот кошмар? Я боюсь подходить к Вратам, как зверь к огню. Этот животный страх усиливается с каждым шагом. Я не представляю, что может меня там ждать. Кажется, если бы не вампир, который просидел со мной, как с дитём малым до самого рассвета, — я бы уже ушёл куда-нибудь далеко от всей нашей стаи и не вернулся бы. Мне стыдно признавать это. Мне стыдно писать эти строки, но я сойду с ума, если буду и дальше запирать это у себя в голове. Мне стыдно, но без его веры в меня я бы поддался Соблазну. "Тёмный соблазн", — единственная фраза в моей голове, по своей старости сравнимая со всеми воспоминаниями, что стёрла моя память. Я не знаю, что ждёт меня дальше. Я уже ведь говорил это? Но пока я пишу эти строчки, мне становится легче. Страх уступает место в моей голове чему-то ещё. Что это? Его лицо, его слова. Я вспомнил, что он говорил мне тогда! Я помню! "Оно тебя не возьмёт. Ему не победить. Тихо, потерпи, сокровище, ты справишься. И я с тобой".

***

Ещё одно утро в Проклятых землях. Впереди — долгая дорога. Я проснулся один. Наконец-то в этом крае можно отличить утро от ночи. И приятно было ощущать, что именно ты приложил руку к чему-то светлому: проклятие снято. И как же теперь будут называться эти места? Но всё-таки раны природы затянулись не полностью. Рассветное солнце светило здесь так, как выглядели сумерки в Изумрудной роще. Бодрости не было. Хотелось закутаться в тёплый плащ и снова лечь. Но я должен был кое-что закончить. Пока вся наша группа выдвигалась в сторону прямой дороги к Вратам Балдура, мне нужно было вернуться к арфистам в Лунные башни и сообщить, чтобы все они готовились к большой битве. Мы шли вперёд, чтобы обеспечить им безопасный проход к городу. Затем я должен был догнать наших дорогой в обход, и мы как раз воссоединимся в старом форте у Змеиной скалы. Я заставил себя встать, одеться, подвести тушью татуировки вокруг глаз. Позавтракал отдельно от остальных: они в это время уже двинули. Однако, единственной персоны, которая меня волновала более всего, я так и не обнаружил, но значения этому не придал. Вчерашний ужин не мог его насытить; он, должно быть, отправился искать хоть какую-нибудь живность по окрестностям. Интересно, чья это была статуя, что поставлена на разрушенной площади? Или что вообще здесь было раньше? Поражённая болезнью земля хлюпала под ногами ещё несколько ночей назад, сейчас же можно было только услышать, как шуршит жухлая трава. Кое-где пробивались зелёные ростки: духи земли вновь наводят порядок. Я переставлял ноги медленно и тяжело, никак не в силах по-человечески проснуться. Впереди высились Лунные башни. Уже совсем иначе выглядело строение иссиня-чёрного кирпича, словно вокруг них теперь витала не зловещая аура обители живых мертвецов, но что-то роднившее их с магическими дворцами из сказок. Вот-вот на подходе к мосту увидишь королевскую стражу. Пока я был погружён в свои фантазии, как оказалось, за мной наблюдали. Когда я остановился перевести дыхание, я услышал, что в такт с моими шагами шёл кто-то ещё. Чужие шаги тут же прекратились. "Сколько можно? Кого мы тут ещё не успели убить?" — уже мысленно взвыл я. Но я не успел развить эту мысль: в телепатическое пространство в моей голове вторглись. — Ты не возражаешь? — отозвалось в мыслях. Ну конечно! Я должен был догадаться. Астарион... Не найдя ничего более эффектного, чем просто повернуться на зов, — я тут же увидел перед собой знакомые красные радужки и бодрую улыбку Астариона. — Ты за мной с самого начала следишь? — мой голос прозвучал ещё более хриплым, чем я ожидал. Я ни с кем не говорил с самого утра. — Можно и так сказать, — он снова принял игривую манеру. — То есть ты видел даже как я... — О, радость моя, ну конечно же, нет. Я готов присутствовать в твои моменты приватности только с твоего согласия. — Да, да, заткнись, ради бога. Просто давай пойдём уже, — я перенял его раздражённый тон, который он так часто использовал в отношении меня. Его это позабавило. Мы молча дошли до главного зала в Башнях. В краткой форме донесли до арфистов всё, что им полагалось знать. Теперь можно было перейти главный мост и срезать путь до дороги, на которую уже должен был выйти наш отряд. Но перед тем, как мы вышли, мой спутник приостановил меня: — Могу ли я отвлечь тебя на секундочку? Я хотел бы... поблагодарить тебя, — он понизил свой лирический тембр голоса до низкого. В эти моменты я мог бы слушать его вечно. — За ночь? — усмехнулся я. — За тот случай. Здесь, в этих башнях. Когда та мерзкая девчонка-дроу... не прими это на свой личный счёт, я считаю тебя достойным представителем своей расы. Когда ты отказал ей в просьбе. Она хотела, чтобы я укусил её, ты помнишь? Ты мог приказать мне сделать это. И я бы сделал. Как делал последние двести лет. Как я мог поступить так же? Но Астарион продолжил: — Но ты отказал ей. Ты встал на мою сторону. Я не могу описать, насколько необычно это ощущалось. Когда кому-то есть дело до того, что ты чувствуешь и хочешь, это для меня нечто... новое. Ты показал мне, что я до сих пор не осознал, что я свободен. Я даже не знал, что ответить. Он до сих пор сторонился меня. А сейчас стоит передо мной и показывает все свои слабые места... Я попытался рискнуть: — Мне очень важно всё, что ты чувствуешь. Он явно задумался, не переборщил ли с откровениями, и недоверчиво спросил: — Это правда? Я больше так не могу. Он почти что говорит мне о своей любви, или хотя бы о желании любить, всем, что в нём есть. Я держался из последних сил, чтобы не обрушить всю бурю эмоций внутри меня на него прямо сейчас. Поэтому я просто подошёл к нему вплотную и обнял, пока он не успел ничего сообразить. Он был ошарашен. Я готовился получить по лицу. Но вместо этого я почувствовал, как напряжение сходит с его торса и он нерешительно поднимает свои руки, чтобы обнять меня за спину. Он был настолько ниже меня, что я скулой прикасался к его белой брови. Но вдруг он словно выдохнул с облегчением и спрятал своё лицо между моей шеей и плечом, и я вдохнул пьянящее благоухание его мягких кудрей. Мы стояли так очень долго. Вокруг не было ни души. И мы так же молча вернулись к остальным нашим, как добрались до Башен. Только на этот раз он уже не был холоден, и мы оба всю дорогу искали возможности коснуться друг друга ещё раз.