Благословенные земли

Боги, я бы так хотел, чтобы первая ночь в новом лагере у Змеиной скалы прошла спокойно. Там, где мы остановились, раньше стояло одно из укреплений на пути к городу. Форт давно разложили на склад какого-то барахла, одно его крыло было разрушено; на его месте мы и расположили шатры. Всем, конечно, не хватило места, и остальные палатки стояли за пределами форта — прямо перед главной аркой, которая вела бы внутрь форта, будь он целым. С нашей стороны лагерь окружал обрыв, со стороны выхода из бывшего здания стоял достаточно массивный забор. Это давало нам полное ощущение безопасности. Звёзды в эту ночь было сложно заметить из-за полнолуния, и было светло как днём. "Вниз, вниз, вниз по реке", — повторялось у меня в голове, пока я наблюдал за тем, как пляшущее пламя рисует причудливые рисунки на деревянных подмостках. Ветра почти не было, поэтому стояла необыкновенная тишина: словно полная луна заколдовала время, оставив лишь полночь висеть над горизонтом. Не было слышно ни шелеста деревьев, ни птиц. Нас словно погрузили в большую банку с тягучим эфиром: все звуки раздавались словно где-то далеко, как если бы их можно было слышать во сне. Лишь хоровое журчание сверчков в болотистом овраге долетало до костра. Было бы слишком хорошо, если бы вся ночь прошла похожим образом. Я как раз уже было начал раздеваться, когда я увидел, что к моему шатру идёт горячо мною любимый кровопийца. Я был готов принять его даже в своей не до конца собранной палатке. — Я надеюсь, что ты не примешь мой вопрос за принуждающую к каким-либо мгновенным действиям просьбу, и в любом случае, я, с твоего позволения, спрошу. Услышав вкрадчивую интонацию в его голосе, я напрягся ещё на слове "надеюсь". — Да, Астарион? Он развернулся ко мне всем своим телом. — Ты поможешь мне завершить ритуал? У меня тут же перехватило дыхание. Он всё-таки решил сделать это: убить своих братьев и сестёр, совершить чёрную мессу, чтобы возглавить вампирское шествие. При том, что он сам даже не знал об этом ритуале ровным счётом ничегошеньки. Я не нашёл слов, чтобы ответить ему моментально. Наиболее приемлемым для меня вариантом было лишь ответить честно. — Аст... И этот вариант был заведомо проигрышным. Он закрылся. Но опять предпочёл это скрыть. — Я понимаю, радость моя, что ты не приветствуешь это решение. Однако я считаю себя просто обязанным тебе напомнить одну маленькую, миленькую деталь. Мы должны, — нет, золото, — мы вынуждены! кокнуть гигантский, всемогущий, будь он проклят, мозг! — Было заметно, что он сам от себя не ожидал, что рявкнет. — Так что я прошу тебя: обдумай мои слова ещё раз, проведи с ними наполненную принятием и любовью ночь, а утром я буду покорно ждать твоего ответа. Спасибо за твоё понимание, я возлагаю на него большие надежды. К чему я никак не мог привыкнуть — так это к тому, как последовательно его эмоции обострялись и доходили до пика, а потом тут же спадали до полного спокойствия. Он удалился к себе, видимо, намереваясь заняться своим туалетом или молча дочитывать книгу. Как будто бы минуту назад он не стоял передо мной и едва ли не орал на меня. Сам Астарион не решался назвать наши взаимоотношения отношениями, и, несмотря на это, я относился к нему, как к полноценной и драгоценной половине. Он никогда не мог меня ранить. Задеть — возможно. Но не ранить. Во-первых — потому, что ко мне его вспыльчивость не имела никакого интереса, а во-вторых, потому, что его проблемы отчасти только отвлекали меня от своих собственных. Его можно было понять: он сам не раз упоминал о всех тех ужасах, которые его заставлял сотворять хозяин на протяжении почти двухсот лет. Удивительно только, что, находясь приблизительно в том же состоянии психики, что и он, я упорно не мог прочувствовать, в чём состоит причина его глубокого отчаяния. В чём причина упорно идти к столь радикальному решению этого отчаяния, не оценивая никакие иные варианты? Я решил зайти к нему перед сном. "Вниз..." Конечно же, я был прав. Отодвинув занавес, я обнаружил его лежащим на нескольких подушках и как ни в чём ни бывало подпиливающим ноготки. То, как он украшал место своего временного пребывания, стоило отдельного упоминания. Внутреннее убранство его небольшого шатра составляло почти стереотипическое представление о вкусах вампиров: красные плотные ткани, ажурные зеркала, висюльки и золотые набалдашники на всём, где это могло быть уместным. Однако нельзя было сказать, что при этом всё выглядело безвкусно — напротив, при этом всё было столь лаконично, что соответствовало спальни какого-нибудь принца. Я никогда не задумывался, откуда у него были деньги на поддержание своего аристократического образа вне города. И был ли он одним из представителей высшего света до своего обращения? Конечно, представившись при нашем знакомстве "городским судьёй", он не мог рассчитывать на то, что в это хоть кто-то поверит. "По реке..." Увидев меня, он встал и переместил себя на маленький резной табурет, предложив мне лечь. Расположить себя физически выше оппонента — избитый приём для создания видимости правоты в беседе. Он думает, что все, кроме него, первый день живут, что ли? У меня редко возникало желание поставить его на место, поэтому я покорно примостился на мягкое ложе. — Итак, ты пришёл, — одарил меня приветствующей улыбкой, и продолжил: — Перед тем, как ты что-либо скажешь, я хотел бы сразу подсветить тезисы, которые ты мог принять двусмысленно. Первое: я ни в коем случае не жду от моего партнёра по изощрённым преступлениям помощи во всех них без исключений. И второе... — Я полагал, ты ненавидишь Касадора и всё то, что он олицетворяет, — я воспользовался паузой в его речи. Порой он говорил до сведения мозгов витиеватыми фразами. — Радость моя, будь так любезен: дай мне закончить мысль. На чём бишь я остановился? — я уже знал, что он готовился властно оттарабанить всё, что у него на уме. — Ах, да. Я так или иначе собираюсь добыть себе своё вознесение. Со всеми вами, либо же в одиночку. Я закончил, ты можешь продолжить свою мысль. Я изо всех сил контролировал свою мимику. — Ты говорил, что ненавидишь Касадора. И хотел бы его уничтожить. Вместе со всеми его проявлениями. — Если ты помнишь столь хорошо всё, что я говорил, скажи мне: разве я говорил трактовать свои слова как угодно лишь для того, чтобы пытаться контролировать меня? Теперь он точно разозлился. Но одно я знаю — он доверял мне. И слушал всё, что я говорю. Возможно, в этот момент он доверял мне больше, чем себе самому. Но он был бы не собой, если бы не стал капризничать. Я подполз к нему и стал гладить его нежные пальцы. По заплывшим влагой красным зрачкам я видел, что он опешил от такого неожиданного жеста принятия. — Знаешь, ты поистине совершенство... Я поздно понял, что эта фраза была одной из множества заученных им для того, чтобы всего лишь соблазнять еду. Я бы не повёлся, если бы не знал, что и он может так просидеть со мной всю ночь, успокаивая меня. Я не видел, чтобы он теперь говорил с кем-то так же ласково, как со мной. Презабавно. В каждой мелочи, произошедшей с нами, ищу его "люблю". Игриво, потому что это не было смыслом моей жизни. "По реке". Я не остался спать вместе с ним, хотя мы допоздна пролежали в обнимку, болтая о всяких пустяках. О тряпках, о том, как было бы здорово куда-нибудь отплыть вдвоём. Не было никаких сил возвращаться к себе и ставить палатку, только чтобы она не упала на меня во время сна. Я ушёл спать в старый сарай. Что же обычно бывает в такие чудесные, спокойные ночи? Долгий и тонизирующий сон? Нет? Правильно. Х** там. То, что произошло дальше, не поддаётся никакому объяснению. Единственное, что приходит мне в голову — это что о нашем прибытии уже знали, и покоя нам с этого момента не будет. Но я отвлёкся. Если я приведу здесь дальнейшие события, то это прозвучит столь безумно, что никто, никогда и ни за что нам не поверит, кроме всех, кто был в эту ночь в лагере; по этой причине я хотел бы вынести в свои записи лишь самое важное. Не успели мы лечь, как тут из-за упавшей стены на нас вылетели гиты. Почти никто не спал. Мы отбивались от фанатиков, гнавшихся за нами ещё с проклятых земель, пока нас не переместило на Астральный план. Там мы и выяснили, что страж, оберегающий нас от воздействия личинки, всё это время был иллитидом. Мне казалось, что мы всё ближе подбираемся к культу, всё ближе подходим к решению проблемы паразитов в мозгах. Но то, что было предложено нам дальше — я не могу объяснить ничем, кроме того, что мир вокруг нас живёт не менее живой и осознанной жизнью, чем каждый из нас в отдельности. И как будто бы слушает и видит все наши судьбы. Желание Астариона — то, о чём он просил меня вечером, — состояло вот в чём: чёрная месса, совершаемая его хозяином, Касадором Зарром, даровала бы Астариону не только свободу, но и могущество, способность повелевать другими вампирами и, наконец, неуязвимость — в том числе, по отношению к солнцу. Только мне показалось, что он говорил мне через эту просьбу помочь ему завершить ритуал о чём-то ещё. Возможно, о своём всепожирающем страхе вновь попасть в рабство. Но в сторону лирику — я обещал написать о самом важном: в астрале тот самый иллитид, что скрывался под личиной стража в наших снах, предложил нам сохранить паразита. Вместо того, чтобы вытаскивать личинку, он рассказал о возможности её вырастить, и, таким образом, мы бы обрели "невероятную силу". Не странно ли, что такой выбор нам предоставили аккурат после разговора о вознесении Астариона? Так или иначе, это означало лишь одно: мы сами станем иллитидами уже на добрую половину себя, если в нас вообще останется что-либо человеческое. Преимущества, разумеется, были заманчивыми: ты смог бы силой мысли швырять недругов об стенку, левитировать, подавлять одним лишь движением извилины волю других разумных созданий. И, конечно, сделалось бы возможным находиться под солнцем без каких-либо последствий — всё прямо как сейчас: возможно, мы даже сможем сохранить свой нынешний облик. Но к чему же нам чёрная месса? чем не сила повелителя вампиров? Оставив это предложение на обдумывание, мы вернулись из Астрального плана. Время в материальном мире не сдвинулось ни на сотую секунды: луна всё так же недвижно висела над горизонтом. До утра было далеко, большинство отправилось обратно по своим спальникам. Но я пытался подсмотреть за своим кровопийцей: не поменялся ли у него настрой насчёт ритуала после всего, что нам предложил тот иллитид? Усталость была велика. Я решил не жертвовать часами драгоценного сна, чтобы восполнить свои силы. Утро было поздним. Мы опережали время — до Врат оставался никчёмный день пути. Передвинувшись в Ривингтон — так назывались предместья столицы, — мы попривыкли к толпе, повстречали знакомых нам тифлингов, но в самом деле — тихо пронюхивали обстановку в городе и за его пределами, помогая решить местным их пустяковые проблемы. До вечера первого дня мы провозились, бегая между лагерем беженцев и храмом Ильматера. Убийство там, контрабанда со взрывчаткой здесь, за храмом — цирк. Вообразите! — за храмом действительно развернули цирковой балаган. И будто бы всего этого было мало — я был прав: за нами уже давно вели пристальную слежку. Та женщина, Орин, следила за нами — она принимала облик разных существ. Некоторые из нас видели её демоническое бледное лицо среди лавочников, прохожих и даже цирковых гимнастов. Что-то скрипело у меня в мозгах при виде её белых без зрачков глаз. Меня испугало ощущение, что я мог знать эту женщину. Но откуда? Впервые мы увидели её только в глубине подземелий в Лунных башнях, когда спускались забрать душу Кетерика. Я не хотел даже думать о том, что, возможно, она и тогда могла меня заметить. Я отогнал дурные мысли и повторил заклинание успокоения. Слишком много всего происходит. Слишком много. Меня так надолго не хватит... Должно быть, именно поэтому у меня накладываются друг на друга воспоминания, и разум мой дурит меня. Спать хотелось смертельно, но засыпать было тяжело: сердце стучало по рёбрам, я дышал мало и часто. Дни становятся длиннее. Каждый час — пытка. Чем ближе Врата — тем меньше у меня запасных ходов.