Благословенные земли

Я уснул только после двух бутылок ... На этот раз мне удалось поспать. Я снова спал в сарае, у огня. Кому только в голову пришла идея развести огонь в амбаре, где везде лежало сено? С другой стороны, с нами столько всего произошло, что можно было не бояться никакого пожара — с нас уже хватит. Я спал долго. Просыпался только уже тогда, когда встало солнце, и никак не мог очнуться от кошмара, который мне снился всю ночь. Я пытался открыть глаза — и снова проваливался в сон. Сон, который был соткан из моих давно забытых воспоминаний. А потом у меня прямо во сне случился приступ. Вереницу воспоминаний сменили картины какого-то храма. Жрецы в нём резали себя костями, что подбирали с грязной земли, покрытой засохшей кровью, затем засовывали свои скрюченные пальцы в исполосованную кожу и выдёргивали себе вены. Всё это было словно представлением на моё удовольствие. Я не мог ничего сделать: ни пошевелиться, ни проснуться. Они словно пытались снова привлечь меня, соблазнить мои самые мерзкие желания и вытянуть их на поверхность. Но я сопротивлялся весь этот путь: теперь эта сцена вызывала у меня отвращение, непонимание. Я пытался отвернуться от этого. Боролся. До тех пор, пока что-то не вышибло меня из тела окончательно. Так вот как я себя чувствовал, когда убивал Альфиру... Я думал, что ещё чуть-чуть — и у меня взорвутся перепонки. В ушах давило, визжало, потом все звуки стали мелькать — словно кто-то гасил их и заполнял пространство диким рёвом снова. Чёрное. Белое. Чёрное. Солнце выжигает глаза. Темнота. Снова ослепительный свет. Тошнота. Блевать. Нет сил блевать, потому что не могу сделать вдох. Выдох. У меня нет ноздрей. И рта тоже. Я не могу сделать вдох. Я не могу дышать. Меня много. Я сплошная слизь. Я огонь три метра в ширину. Я ничто. Я разорву ткань реальности. Голову разрывает. Вокруг никого нет. Это не мои друзья. У меня нет друзей. Органическая энергия. Я должен сожрать. Я должен убивать. Чьи-то лица. Я бы разорвал чьё-то лицо своими зубами. Вы все нужны мне лишь для того, чтобы я выпотрошил вас. Недостаточно убить. Нужно изъять всё. Всё до последнего истошного крика. Резать каждый капилляр вдоль и поперёк, дробить кости, и полоснуть по горлу, когда у них не останется сил орать. Я спокоен, только когда убиваю. Нет. Я не хотел этого. Я сильнее этого. «Господин недоволен Вами, мессир» — это был голос той самой твари. Я — отродье Баала? Значит, Орин — моя сестра? Я хочу проснуться. «Вы не оправдали его надежд. Вы опозорили своё достоинство». Я просто хочу проснуться. Проснись. Идиот. «Вы всё ещё можете себя оправдать… оборвите свой род», — я закашлялся и стал задыхаться. И от этого я и проснулся… Костёр ещё не успел потухнуть. Я истекал потом, как хряк на вертеле. Волосы прилипли к лицу, к опухшим векам. Было тяжело дышать. Я выспался. Но какой ценой? Не смешно. Был ли это просто кошмар? Хотелось бы верить, но я понимал точно: всё было правдой. Я хотел сперва пережить это наедине с самим собой. Но я не мог скрыть это от целой компании людей, у которых в мозгах сидит личинка со способностью читать мысли!

***

Все в лагере ещё только просыпались. Котелок у общего костра стоял небрежно, но в нём уже была набранная, кажется, только что свежая проточная вода. На этой воде друид Хальсин ставил вариться рассыпчатую крахмальную кашу, чтобы хватило разом на всех и надолго. С места, где готовился завтрак, слышался мерный плеск прибоя. Тресканье костра под котелком в ласковом утреннем быте перебивали редкие крики птиц и шум камышей где-то внизу, у самой воды, куда мы спускались смыть кровь после драки. Одежда сушилась поодаль у костра поменьше, который был сложен именно для этой цели после того, как одной ночью ветер сбросил едва ли не все наши тряпки в остатки вечерней еды. На небе — ни облачка. Солнце ещё не грело, но приятно согревало воздух, влажный от утренней росы. Мокрую прохладу воздуха разгонял дым костра с нотками чуть пригоревшего сахара: сладкая начинка уже готовилась на импровизированной жаровне. Этот необычный рецепт полюбился мне не сразу, но теперь я каждое утро просыпаюсь голодный до этой трапезы; можно устать от одной и той же пищи на ужин, но не на завтрак. У меня даже возникло желание записать этот рецепт на случай, если я его забуду. Цветочно-жёлтую рассыпчатую кашу поливали смесью из фруктов: в основном, яблок и груш, сухофруктов и большого количества изюма — всё это жарилось с мёдом на курином жире. На большую тарелку рядом выкладывали также взбитые яйца, приготовленные в той же ёмкости без ополаскивания. Такое блюдо придавало нам сил в долгих дорогах, мёд и пряности радовали настрой. К тому же, это отличное применение жиру, который всё время оставался у нас с вечера. Удивительно ли, сколь многое о характере можно узнать по одной только манере обращаться с едой? К примеру, Лаэзель — норовитая гитьянки, в самом начале совсем сторонилась нашей компании, даже когда нас было всего четверо, и долго не присоединялась к общему столу. По правде сказать, с самого начала не было тогда толком никакого общего стола или общего времени ужина: до прихода в проклятую землю каждый, можно сказать, заботился о себе сам. Отношения в группе стали сближаться в лагере в храме под землёй. Места было мало, а вина — много. Вино, справедливо замечу, было единственной отдушиной в кровавой диете нашего вампира; Астарион составлял нам компанию лишь затем, чтобы разделить с нами по бокалу красного. Разговоры навеселе шли как нельзя просто. Что забавно, так это то, что пока мы не занялись починкой адского движителя, краснокожая Карлах не могла опьянеть: дьяволица была столь горяча, что спирт выпаривался в крови, не успев ударить в голову. Но такой, как она, и не нужен был алкоголь: если ей что-то нравилось, она восхищалась этим вслух; если что-то её расстроило — она пылила, не стесняясь этого. В шатре у неё лежал игрушечный медведь, и это при том, что я не уверен, что смог бы своими мышцами пересилить её в рукопашном бою. Я задумался. Может быть, на первый взгляд было вполне очевидно, что иллитидский паразит объединил вокруг себя преступников, сумасшедших и фанатиков. Но ныне я понимаю, что все мы, на самом деле, всего лишь интересные, но сложные личности. Несмотря на такой непринуждённый настрой утра, первый час после возвращения из сна я чувствовал себя разбито. Снова начало гудеть в висках. Всё чаще применяя привычку не справляться со своими бедами в одиночку, я подумал, что разумным решением будет попросить помощи у Шэдоухарт: девушка быстро и бодро залечивала все наши раны одним заклинанием. Я направился к её палатке. Даже несмотря на то, что наша жрица больше не поклонялась своей богине, её шатёр сохранял старый вид: тёмно-серые полосы на лиловом, золотые вкрапления, изображающие собой саму Ночь с её глубочайшим молчанием. Такова была её бывшая покровительница, леди Шар. Занавес был плотно заткнут с другой стороны: Шэдоухарт ещё не выходила. Я легонько постучал по деревянной балке, которая поддерживала шатёр, но меня явно никто не услышал: я постучал настойчивее. "Не входи! Я сейчас выйду", — отозвалось изнутри. Жрица одной из первых вставала с рассветом. Странно. Недолго подождав, я услышал шуршание ткани. Шэдоухарт заставила меня подпрыгнуть от испуга: все её иссиня-чёрные словно полночь волосы были теперь пепельно-белыми. Она заметила моё удивление. — Я так и знала, что никому не понравится, — расстроилась полуэльфийка. Я пожалел о том, что показал эмоции. — Мне очень нравится, — я попытался разрешить ситуацию, — но главное, чтобы тебе самой нравился твой новый цвет. Она попробовала улыбнуться: — Дело не в цвете. Дело в прошлом. Пора мне самой выбирать, какой мне хочется быть. Это мой первый шаг в будущее, где никто не приказывает мне, куда идти и что делать. Даже Шар. — Но тогда почему ты так и не поменяла цвета палатки? — Что ты имеешь в виду? Меня уже самого начинала раздражать моя склонность к философии. Но это было куда проще, чем неловко поддерживать разговор, перебирая темы о погоде. — Цвет твоего шатра — чёрный и золото с фиолетовым, это цвета шаритов. Ты ведь теперь склоняешься к Селунэ больше, чем к Шар? Зелёные глаза прищурились в попытке найти, как донести сложную мысль до меня просто: — Делать вид, что ты совсем другой человек, которого ничего не связывает с его прошлым — глупо. Это побег, которым и обманывали себя мои бывшие друзья, учение Шар — это... глупая, детская попытка убежать от решения проблем. Моё прошлое не определяет мой дальнейший путь, но оно часть меня. Выбрасывать которую было бы достаточно инфантильно. — То есть, шариты, по твоему мнению, инфантильны? — произнося эти слова я заметил смягчение всего разговора. Шэдоухарт улыбалась, и веснушки на её щеках запрыгали по лицу. — Практически — это то, что я и говорю, — её коса дёргалась от утвердительных киваний. У меня появился азарт на этот шутливый спор: — Прошлое — это фантазия. Прошлое не находится нигде, кроме твоей головы. Разве это не делает рациональным учение Шар? Она ответила, ни секунды не потратив на размышления: — Прошлое может быть не реальным, но при этом оно не теряет своей ценности для тебя настоящего. Шар питалась нашими воспоминаниями не потому, что ей важно знать, чем жили прошлые версии нас — я это поняла совсем недавно, знаешь. Шар пожирала наши эмоции, отвечающие на воспоминания о прошлом. Она любила красоту пограничного — но — согласись! — нет ничего более пограничного по своей сути, чем человеческие эмоции: одно и то же воспоминание в разные дни твоей жизни может вызвать как ненависть, так и любовь, или ностальгическую грусть, — Шэдоухарт задумалась. Она выглядела иначе. Даже не из-за нового цвета волос, но со вчерашнего дня она словно теперь совсем по-другому смотрела на мир. Подведённые чёрной тушью глаза смотрели на мир спокойнее, не так, как когда весь мир был для неё испытанием веры. Раньше во всём она видела угрозу своему пути юстициара: в разговорах с людьми необходимо было хранить тайну религии, в жизненных целях — приверженность тьме. Шар действительно не оставляла ей никакого выбора каждый день её жизни. Поэтому, когда богиня отвергла её, жрица чувствовала пустоту. И сейчас я видел жизнь там, откуда раньше тянуло печалью: горизонтальный шрам от переносицы до уха на её веснушках, мне показалось, затянулся и стал ещё менее заметным. Она смотрела из-под новой косой чёлки на мир так, как смотрят маленькие львята: без страха, без ожидания опасности, но с простым дружелюбным интересом. Она продолжила на выдохе: — Шатёр — это просто шатёр. Но я не бросаюсь в объятия Селунэ. Я хочу побыть наедине с собой настоящей. Узнать себя. Похоже, мне тоже нужен был этот разговор. — Презабавно, — также вздохнул я. — Кто-то говорит: не суди о человеке по его прошлому. Но, похоже, по отношению к прошлому всё-таки что-то сказать можно. Она снова спросила, идёт ли ей серебряный цвет. Сделала по моей просьбе ритуал исцеления. Головная боль не ушла полностью, и мы вместе решили отправиться отведать той самой каши и отправляться. После еды на меня накатил не свойственный мне прилив бодрости. Сила текла по телу, страх ушёл после этой злой ночи. Словно в еду добавили крепкий алкоголь. Но откуда такое ощущение могущества, почти власти над всем появилось во мне? Все сомнения затихли. Всё дрожащее погибло и отвалилось. У нас было много дел. Но только одно я хотел завершить как можно скорее, пока я ещё в сознании: помочь Астариону. Я был сейчас даже более, чем в сознании: меня воодушевил разговор с Шэдоухарт. Я думал и думал о том, что, возможно, я не так безнадёжен, если вернувшиеся во сне моменты воспоминаний не вызывали во мне ничего, кроме отвращения. Чем больше я об этом думал — тем больше старался заглушить эти мысли, боясь отпугнуть изменения во мне в лучшую сторону. Одно имя этого бога вызывало во мне неприятный, знакомый отклик. И может быть, даже какой-то прилив агрессии. Я доверился миру, обратив свой взор не внутрь себя, а в мир, чтобы он подхватил меня и отвлёк. Чтобы сохранил мой рассудок. В этот день в ривингтонском гостевом доме мы обнаружили его сородичей, брата и сестру. Я был прав, что хотел закончить с этим побыстрее: с таким остервенением Астарион допрашивал своего брата, что мне показалось, он готов его убить. "Брат" унёс оттуда ноги, получив солнечный ожог на всё лицо — вряд ли они смогли бы рассказать хозяину что-то новое о нас. Но мы выяснили тогда совсем ничтожно. То, что Касадор проводит ритуал кровавого Вознесения в своих катакомбах под дворцом, было очевидным. По словам моего спутника, ни в одном подвале нельзя было бы найти целой тюрьмы для тысяч и тысяч душ, и все они до последней были нужны в качестве жертвоприношения. Мне было плевать, сколько лье вниз мы будем вынуждены пройти. Я готов с этим покончить. Но нам была нужна хотя бы ещё одна подсказка, и за ней мы отправились в лагерь, где обосновались гурцы.