Однажды в Магиксе

— Да долбанный ж ты ж нахрен! — Все-таки не сдержалась Хезер. Ванесса тотчас же испуганно вцепилась в мужнины пальцы, Майк нахмурился и подобрался. Хезер бухнулась лицом в сложенные на столике руки и истерически расхохоталась, срываясь на плач, захлебываясь, и, повизгивая. Супруги стоически молчали, застыв в напряжении, и, не решаясь, не смея хоть что-то предпринять. — Откуда у вас этот фартук? — Хрипло спросила Хезер, утирая ладонями слезы. Кляксы туши смазались над скулами и ближе к носу, делая ее вид разом и болезненным, и потусторонним, пугающим. — Что, простите? — Пискнула Ванесса, стискивая руку мужа крепче. — Фартук. Был на вас вчера. Светлый, в яблоках. Откуда он? — Почему вы..? — Прошептала Ванесса. — Да какая разница-то? — Откуда?! ОН!!! — Взревела Хезер, вскочив, уперевшись ладонями в бортик столика, нависнув над четой Питерсов. Стоявшая на столике чашка подпрыгнула и, опрокинувшись, свалилась на пол. По скатерти расползлось темное пятно нелепой абстракцией, у невезучей чашки откололась ручка. Они побледнели оба. Им следовало выставить ее за дверь в ту же минуту, наорать в ответ, запретить показываться на глаза; Хезер бы не удивилась попытке влепить ей пощечину, схватить за ворот футболки, судебному запрету на утро. Но вместо того, чтобы проклинать, пытаться ударить, гнать прочь, Ванесса уткнулась в мужнину грудь лицом и разревелась. Майк сгреб жену в медвежьи объятья, зашептал что-то ей на ухо. В их мире в те минуты не существовало никого и ничего, кроме них, крепких объятий, проглоченных слез. Хезер с ее истерикой осталась за стенками пузыря, в другом мире, в небытие. Ни одна пощечина не могла оказать настолько отрезвляющий эффект, как картина, представшая перед ней. — Мы с мамой шили такой же, — залепетала Хезер. — Когда я его увидела, на вас, вчера, у меня все перевернулось внутри. Этот, конечно, другой, похожий. Второго такого нет. Я не умела вышивать, исколола и пальцы, и фартук, пока осилила первый листик. Вокруг него много лишних проколов — я много раз переделывала листик, распарывала и вышивала заново. Мама попыталась скрыть их такой темной кромкой, добавила ее нескольким листкам и яблокам, но мой первый опыт выправить до конца так и не удалось. А еще там оставалось кровавое пятнышко. Маленькое. Его почти и не видно даже. Оно не вывелось до конца, я сама пыталась застирать кровь, чтобы мама не расстраивалась, но не знала, что нельзя горячей водой. Мама потом сделала все, как надо, но кромка пятна немного сохранилась. Мне в детстве казалось, оно похоже на зайчика. Ну, знаете, такого, ушастого. Мама смеяла… — журналистка осеклась на полуслове. Она так самозабвенно рассказывала историю их с мамой первой совместной попытки рукоделия, что не замечала ничего вокруг. Не заметила и ужаса, написанного на лице Ванессы. — Уж про фартук-то вы откуда узнали? И хватило же совести! — Ахнула она. — Мы поверили, — почти зарычал Майк. — Поверили, что вы ни при чем. А вы не просто очередная аферистка. Вы хуже их всех вместе взятых! Не только прикидываетесь ей, но и хотите, чтобы мы так решили сами, за вас! С кем вы общались? Школьные друзья, учителя, кто?! — Так вы думаете… Вы думаете, что я..? — Изумилась Хезер. — Да чтоб вы знали, я — дерьмовая актриса! — Возмутилась она. — Для полноты картины: меня в детском садике сняли с роли дерева! Дерева! По вашему я способна, — физически! — изобразить вот это вот все?! — Ну точно, учителя! — Да какие к чертям собачьим учителя?! Я вам душу вывернула!!! А вы меня обвиняете черт знает в чем! Хезер не стала дожидаться, когда ее прогонят. Теперь было яснее ясного, что именно этим все и закончится. Она выскочила на улицу, оглушительно хлопнув дверью, — кажется, из нее даже вылетело стекло, — и понеслась прочь, к своему мотелю, напрямки, наперерез дорожному движению, жидкому потоку зевак и прохожих. Два дня она просидела в номере, не выходя, не отвечая на звонки, игнорируя весь окружающий мир. Если очень хотела есть, обходилась неоправданно дорогой жевательно-глотательной дрянью из минибара, но в основном — не хотела. Утром третьего дня в дверь постучали. Хезер, немного отошедшая, готовящаяся завтра вечером предстать перед Селеной Макрейн — и для нее в лучшей форме это стало бы испытанием, — нехотя поплелась к двери. Поди владелец гостиницы. Кажется, оплачено у нее было до вчерашней ночи, вот и явился. За дверью оказались Питерсы собственными персонами. Как будто мало было одного этого, чтобы уничтожить остатки самообладания, так еще и Ванесса с порога кинулась обнимать, причитая, бормоча невнятные извинения, и, называя Хезер «милая».

***

Хезер отстранилась, проморгалась. Видение, принявшее облик четы Питерсов никуда не исчезло. — Чем обязана? — Оторопело поинтересовалась Хезер. — Ох, точно! — Всплеснула руками Ванесса. — Мы же не объяснили еще! Майк молча протянул какой-то конверт. — Что это? — Угрюмо протянула Хезер. — Нам страшно неловко, но… В общем, мы… — Забормотала Ванесса, старательно пряча взгляд, — Ваша история, она… и, в общем… — Мы позволили себе усомниться в лживости ваших мотивов, — пришел на выручку Майк. — Нам слабо верилось, что кто-то станет рассказывать про кровавых зайцев одноклассникам или учителям, тем более наша малышка. В такие совпадения тоже поверить сложно. Мы сделали ДНК-тест. Не спрашивайте, почему, и чем мы думали. Мы сделали это. И вот, что вышло. Хезер машинально распотрошила вскрытый и заклеенный заново конверт и бегло глянула результаты. Ей не хотелось участвовать во всем этом, но мозг отказывался по утрянке и с нервяку генерировать отмазки. Полное совпадение. Хезер перечитала еще раз. Вгляделась в каждое слово, каждую цифру, каждую запятую. Полное, чтоб вас всех, совпадение. Прервав попытку, наверное, третью найти ошибку, опровергающую все и вся, журналистка ляпнула: — Да в смысле? Глаза Ванессы забегали, лицо густо покраснело. Видимо, идея с тестом принадлежала ей. — У нас оставались личные вещи дочери, — снова взял слово Майк. — Расчески, помады. Жена сохранила, — тут он запнулся, — молочные зубы. Не спрашивайте. Я сам был в шоке. В тот вечер вы пили кофе, на чашке оставалась ваша слюна. Мы отправили их на анализ, там все сравнили и… Получается, наша пропавшая девочка — это… вы. Хезер пошатнулась, отступив в дверной проем номера. — Да как так-то? Я ведь… Вы же… Господи… — растерялась она. — Нет. Нет-нет-нет. Это решительно невозможно. Это какая-то ошибка. Точно, ошибка! Я похоронила своих родителей, я унаследовала и продала бизнес и недвижимость, я опознала их в морге, черт возьми! Хезер потребовалось немного больше времени, чем обычно, чтобы растолкать своего внутреннего аналитика и придушить перепуганную восемнадцатилетнюю соплюху, за каким-то чертом взявшую бразды правления в свои хрупкие лапки. — У вас сохранился еще генетический материал? — Да, но зачем..? — Не только у вас есть основания сомневаться во всех этих совпадениях. Я пока не вижу мотивов у вас фальсифицировать результаты и не думаю, что вы такие уж хорошие актеры, но мотивов я не вижу «пока», а где мотивы, там и представление, которое я имела честь лицезреть… — Вы думаете, мы..? — Возмущенно перебила Ванесса. — Да как вы смеете?! — Согласился с супругой Майк. — Я думаю, это маловероятно, — спокойно опровергла их возгласы Хезер. — Но совпадения не случайны. Не столько сразу! Я ставлю на то, что кому-то выгодно нас свести, заставить думать, что это все правда. Зачем и почему, и представить боюсь, но видимо, зачем-то надо. Возможно, какие-то нюансы с, не знаю, бизнесом или, скажем, недвижимостью. Это было бы разумнее всего. Для начала надо провести повторные тесты. — Так зачем же? — Проверить в разных лабораториях. Генетические тесты подделываются. Сложно, дорого, но подделываются. Заключение сможет сфабриковать и ребенок. Если обойти десяток лабораторий, что-нибудь да выяснится. И вот еще что, вы сравнивали мое ДНК и вашей дочери. Почему не проверяли родство? — Потому что, результат был бы отрицательным в любом случае. Эмбер приемная.

***

Хезер не стала добивать Питерсов бурной реакцией на очередное совпадение. Вежливо, тепло, как только возможно, попрощалась и вознамерилась подлечить нервы. Начала с горячего душа — и какого, спрашивается, черта игнорировала это достижение цивилизации? — а, отмокнув, твердо решила отъесться за все прошедшие дни. На минибар и смотреть было тошно. Где-то на втором бургере из облюбованной забегаловки напротив посветлевшую голову журналистки посетили навязчивая мысль о хорошей плошке кофе и робкая фантазия о бокальчике прохладного пива. Реализовать ни то, ни другое не получилось: напротив примостился, лучезарно улыбаясь, Бретт Спайк, динамивший ее сообщение последние несколько дней. Хезер недоуменно приподняла бровь. Желания разговаривать не было. Широкая улыбка едва ли подходила физиономии человека, пообещавшего гипотетическую помощь, и, не соизволившего ответить на сугубо деловое СМС о намерении снять квартиру. Не говоря уже о том, что ее проигнорировали как клиента, тем самым, буквально, расписавшись в отсутствии профессионализма. Не то, чтобы Хезер злилась или, тем паче, расстраивалась. С такой ерундой она сталкивалась сплошь и рядом, но последние дни выдались так себе, номер ей опостылел, а кроме того, даже близко не стоил своих денег. Словом, журналистка не отказалась бы съехать. Пожалуй, она даже смогла бы согласиться на стиралку в доме. Или разорилась бы на тесную, но двушку, раз уж со студиями напряг. И обдумывала другие варианты компромиссов — лишь бы свалить уже, наконец. Другие риелторы тоже не связывались, но их-то как раз можно было понять: Хезер на возможности языка не скупилась, отшивая их к чертовой бабушке. Спайк же обошелся без удовольствия лично ощутить всю крутость ее нрава, а значит, причин не отвечать не имел. Ну и… Смешно сказать, но Бретт действительно был вполне в ее вкусе. Ясное дело, Хезер и близко не планировала ничего такого, женатики и помолвленные были для нее табу; но игнор человека, к которому журналистка питала легкую необоснованную симпатию, слегка задевал ее. По сумме факторов, его рожа была последним, на что Хезер хотела бы сейчас пялиться. — Как раз собирался вам ответить, — бесхитростно заявил этот нахал, — и вижу, сидите за столиком. Умудрился постирать телефон, думал, придется разориться на новый, но старый-добрый мешок риса меня спас. Могу показать квартиру, как только закончите трапезу. Не вполне то, что вы описывали, но вдруг подойдет? Сердце Хезер дрогнуло. Она кивнула — разговаривать с набитым ртом так себе удовольствие, — судорожно проглотила откушенный бургер, неловко облизнула руку: в салфетнице, как на зло, было пусто, а брызнувший на ладонь мясной сок начинал сползать с запястья к локтю. Божечки, какое счастье, что догадалась помыться! Помолвленные, конечно, были табу, но это ж не повод выглядеть невоспитанным чучелом!

***

— Нет-нет-нет! — Отчаянно запротестовала Хезер, не успела машина риелтора притормозить. — Ни за что! — Да почему? — Захлопал глазами Бретт, оборачиваясь к ней. — Это дом! Частный чертов дом! — Это квартира, — решительно возразил риелтор. — Сдается только второй этаж. — В доме! Я готова была к компромиссам. К стиралке, которая мне не упала, к отсутствию вайфая, новенькой мебели, на которую даже дышать нельзя, но не целый же дом! — Да чем вам дом-то не угодил? — Лужайка не выше, чем сколько-то там, иначе штраф. Цветы такие там и сям, эдакие тут и там, полив строго в дни раз и два, иначе штраф. Но если все повянет, тоже штраф. Цвет стен строго такой, и если соседский мальчишка заляпал все, играя в пейнтбол, и ты не стряс денег с родителей, красишь за свои, или штраф. Если соседская псина от всех щедрот удобрила травку, и не установлена, чья ж это собака, штраф за неубранные дары данайцев весь твой. А еще в частных домах заводятся термиты. Летит ко всем чертям проводка, и водопровод, и отопление, и пожарная сигнализация. Мне продолжать? Владельцы домов, не живущие в них, сдают их, чтобы не корячиться, постоянно все подстригая, подравнивая, подбеливая и подсинивая! Они делегируют это жильцам, и все штрафы тоже! Мне этот головняк не нужен! — Да не такой уж это и головняк… — Да ну?! — Взвилась Хезер. — Тогда в нашем контракте будет прописано, что газон, стены, штрафы, сантехника и прочая чушь меня не касаются. — С ума сошли? — Крякнул Бретт, заныривая руками в волосы. — Владелец ни в жисть не согласится стричь газон квартирантки! Да и соседи снизу будут не в восторге, что оберегают участок от штрафов и клещей они одни, хотя в доме есть еще один постоялец! — Значит, занимайтесь этим сами. Делали же вы это, пока искали жильца! — Признаться, я был бы только рад избавиться от этих задач! — А кто заливал, что «не такой уж это и головняк», а? Или показывайте другую квартиру, или стригите сами ваш газон, и все прочее! Я готова переплатить лишнюю сотню за это неземное удовольствие! — Сотню?! Не меньше трех! — Возмутился Бретт. — Две! — По рукам. Плюс две сотни к аренде. И контракт на год, потом помесячно. Сразу на год… Никогда Хезер не снимала жилье так долго. Даже когда жила в Чикаго, и то постоянно перемещалась с места на место. Годовой контракт — жесткая привязка. Даже после заключения договора с Ивонн, тоже на год, у нее оставались лазейки, чтобы слинять, случись что. Никто не требовал, чтобы работа над текстом злополучной статьи велась непосредственно в Гардинии. В конце концов, сам по себе город был достаточно велик, чтобы решить проблемы — или их часть, умотав на другой конец или вообще в пригород. С годовым контрактом сбежать не получится: расторжение — большая компенсация, да и за пустующую квартиру пришлось бы платить немеренно, пока контракт не истечет. Конечно, за последние пять лет сбегать не понадобилось больше ни разу, а Калифорния так далека от Иллинойса, что едва ли ее можно найти здесь случайно. Но странных совпадений в последние дни становилось слишком уж много, а сбегать все это время могло не требоваться именно из-за бесконечного петляния с одного адреса на другой. И все же… — Полгода. Потом ежемесячно. Бретт колебался и злился. Щурился, хмурился, шевелил желваками. Квартиру явно давно нужно было сдать. — Ладно. Контракт оформлю через два дня. — Чудесно. И кстати, я видела это объявление в газете, и в курсе, сколько стоила аренда. Имейте ввиду.

***

Хезер злилась. Снять квартиру, не успев и осмотреться — это надо было еще умудриться! Отбилась, видите ли, от стрижки газона! Да еще и контракт на полгода. Спайк, собачина, развел ее как ребенка, чтоб ему жениться на этой занозе! Да чтоб она вообще оказалась занозой! Настроение было — самое оно, чтобы пойти копаться в документах и делать анализы ДНК. Питерсы любезно предоставили две расчески пропавшей дочери и три старых зубных щетки; от трогательной голубой коробочки, перевязанной бантиком, как рождественский подарок, Хезер отказалась, брезгливо не решившись ознакомиться с содержимым. Заполучив образцы, журналистка объехала три случайных клиники в Гардинии и еще две — за ее пределами для чистоты эксперимента. Выжидать по двенадцать плюс часов, бездельничая, не хотелось, злость все еще нужно было куда-то приложить, и Хезер окопалась в одной из библиотек в Гардинии — капитан отделения, закрывшего дело Питерсов, любезно отправил туда приставшую журналистку, пояснив, что в библиотеке при мэрии содержались их архивы; и не только их, между прочим: всякие переписи населения, газетные вырезки, фотоархивы с праздников и им подобное хранились там же. Часов, дай Бог, пять, ушло на поиск нужных материалов — легко отделалась. Но даже этого хватило, чтобы запал подыссяк, и чтобы к чтению отобранных бумаг подойти с долей обреченной усталости, а не со злостью и на кураже. Коп, ковырявшийся в деле Питерсов далеко не продвинулся. Или попался неопытный обалдуй, или напротив, слишком умудренный, по паре косвенных признаков заранее повесивший на дело ярлык «висяк», или лодырь, привыкший говорить, что сделал всевозможное безутешным потерпевшим и родственникам, но отрывавший зад разве что купить пончиков. Или ковырять действительно было нечего. Но признавать такой расклад вероятным с самого начала не хотелось. Ее, в конце концов, тоже задело этой историей, этими дурацкими совпадениями, и разобраться в этом всем было вопросом отнюдь не только профессиональным. Нет, для Хезер эта история стала слишком личной. Получалось, что Эмбер Мария Питерс покинула студенческое общежитие, согласно показаниям соседки, некоей мисс Ибаньяс, в промежутке между одиннадцатью утра и часом дня, автомобиль пропавшей засекли камеры на заправке в два шестнадцать и… все. Больше никто ничего не видел и не слышал. Попытались пообщаться с работниками заправки, стрясли записи со всех камер, но никто ничего не видел, ничего путного не сказали даже те, кого приловили с травой в карманах, хотя им бы и не помешало быть сговорчивыми и прозорливыми; ни внутрь магазинчика, ни к колонкам, ни в туалет, ни на склад Эмбер не заходила ни в два часа, ни в диапазоне двух суток в обе стороны, ни одна из камер ее не сняла. Конечно, можно предположить, что записи смонтировали, заменили записями других дней, но вероятность этого крайне мала — сняли, в числе прочего, изрядное количество нарушений, грозивших владельцу заправки огромными штрафами, если не закрытием бизнеса к чертовой матери. Или владелец включил сознательность и ради поисков человека предоставил полные подлинные записи сам, или попался, и детектив с него эти записи стряс. Номер упомянутой соседки нашелся в папке с делом. Хезер почти набрала его в своем телефоне, когда осознала, что номер ей смутно знаком. Ни на что не надеясь, журналистка открыла контакты и стала вбивать в поисковой строке цифры. Бинго! Уже на пятой телефонная книга выдала контакт «Сучка крашена». Хезер замутило. Руки тряслись, как будто она за последние полчаса выдула галлон кофе. Номер не просто был смутно знаком — он мог принадлежать лишь одному человеку. Митси. Хезер не помнила, была ли эта Митси именно Ибаньяс, и слышала ли она хоть раз ее фамилию вообще, но отрицать факт знакомства не стала бы и под угрозой смерти: Митси в свое время достала до печенок. Золотая девочка, доченька богатых родителей, умотавшая в колледж праздно жить, тусить и реализовывать свои фантазии о становлении популярной, основанные, главным образом на подростковых фильмах, в худшем смысле этой фразы. Вот никому эта тема даром не сдалась ни в общаге, ни на потоке, не говоря уже про весь остальной универ, пока не явилась Митси и не захотела на пьедестал. И умудрилась ведь завести полколледжа, всех стравить, перессорить, вынудить соперничать и по головам пролезла на вершину этой социальной пищевой цепочки. Ее б энергию, да в мирное русло… Хезер в эти игры не встревала. Не так, чтобы считала себя выше всей этой суеты сует — будь родители живы, может, и повелась бы, — просто времени отчаянно не хватало; на пике активности Митси Хезер едва-едва разделалась с завещанием, продажей бизнеса и дома, банковскими счетами, хватала лишние смены в кафе, искала еще подработку, как заведенная ходила на пары, панически боясь вылететь, и спала не каждый день хотя бы часа по четыре. А Митси действовала на нервы, прикапывалась ко всему на свете: к дурацкой униформе, к кофтам с распродажи, к стоптанным почти до дыр кедам, к игнорированию ее бесконечных вечеринок… В какой-то момент Хезер не выдержала. Просто не выдержала. И наорала за все оптом и в розницу. Что не ее собачье дело, ни что другим носить, ни где работать, сколько и как учиться, ходить ли на глупые вечеринки; что если ее не устраивает кто и что носит, и как предстает пред ея светлостью в коридоре общежития, то может отвернуться и пойти в задницу; и что, чем отравлять другим жизнь, попробовала бы хоть раз сама пожить по-настоящему, без подачек, поблажек и выторгованной милости! Хезер приготовилась, что ее студенческая жизнь на этом кончится, и от Митси теперь совсем станет не продохнуть, а та почему-то ее зауважала. Вторую работу подогнала именно Митси, когда Хезер совсем отчаялась хоть что-то найти. Стала подбрасывать барахишко. Научила, как прогуливать пары, чтобы не засекли. И как отличить препода, у которого откосить можно, от препода, у которого ни-ни. Так и продружили до выпуска. Очуметь. Господи! Сто лет не общались, а теперь Митси оказывается едва ли не единственным свидетелем в деле Питерсов! Да за что? И что сказать ей? Йо, это Эмбер, с выпуска не созванивались, слух, ты не помнишь, тебя допрашивал коп лет десять назад по делу о пропаже Эмбер Марии Питерс? Нет, не меня, другой Эмбер Марии Питерс, прикинь, нас было две. Нет, я в порядке, куда звонить в службу спасения? Ну и бред! На всякий случай, Хезер сверила номер Митси в списке своих контактов с номером в деле. Перепроверила трижды. Номера совпадали. Тяжело вздохнув, журналистка нажала «позвонить». — Але, — скучающе прогундосили по ту сторону трубки, пару раз от души чавкнув жвачкой. — Привет, Митси, — осторожно поздоровалась Хезер. Как вести этот разговор правильно, она так и не придумала и набрала соседушку, чтобы не струсить и суметь позвонить вообще. — Мы че, знакомы? — Чавканье прекратилось. Кажется, Митси и впрямь была озадачена. Не узнала? Вполне возможно. Свалив из Чикаго, Хезер сменила номер, никого не предупреждая, и за столько лет голос запросто мог измениться. — Типа того. Это Эмбер, мы были соседками в колледже, помнишь меня? — Ошиблись номером, — презрительно заметила Митси. — Подождите, — затараторила журналистка, — не вешайте трубку! Митси Ибаньяс, верно? — Допустим. Какая скотина слила мой номер? — В списке контактов был, — честно отрапортовала звонящая. — А скажите, с вами лет десять назад беседовал полицейский? Пропала ваша соседка по общежитию. — Дамочка, вы что, издеваетесь?! Я школьница! Не была я ни в каком общежитии. Вообще никогда! — Погодите! — Взревела Хезер. — Давно у вас этот номер? — С детского сада. Как родаки мобилу подарили, так и не менялся. Больше спросить ни о чем Хезер не успела — Митси бросила трубку. Никогда не отличалась терпением, повезло еще, что не сбросила вызов раньше, как только решила, что это ошибка. Что. За. Черт?! Судя по интонациям, лексикону, жвачке этой проклятой, отвечала Митси — Митси дальше некуда, подлинная, всамделишная, настоящая до мозга костей Митси. Ровно так же она общалась десять лет назад, в универе, такое забудешь! При этом отвечавшая заверяла, что в колледже не училась. Может, пошутила? У нее всегда было пакостное чувство юмора. Хотя нет, одно дело подразыграть старую знакомую, и совсем другое — гнуть свою линию, когда пошли серьезные вопросы про копов и пропажу человека. Тем более, будь это шуткой, она бы не сбросила вызов, не дав понять, что шалость удалась. Как это, успешно разыграть и не позлорадствовать, да вы что? Виновна и решила, что на нее вышли, попыталась отмазаться? Митси, какой Хезер ее помнила, скорее попыталась бы повести дело по ложному следу. Хитрее, чем «я — не я, лошадь не моя!» Проверить, училась ли некая Митси Ибаньяс в школе, и когда — вопрос получаса; какой бы соседушка ни была гадиной, на недостаток мозгов сроду не жаловалась, и не понимать, что эта отмазка вскроется быстрее, чем удастся смотаться за тридевять земель от карающей длани правосудия, никак не могла. Мозг вскипал — почти физически это ощущалось именно так. Меньше, чем через полчаса, подтвердилось, что Митси Ибаньяс, обладавшая этим номером, училась в старших классах, в некоей Гарден Плаза Хай. Хезер почти не удивилась, выяснив, что пресловутая Гарден Плаза Хай находилась в Гардинии. На фоне Митси, которая и свидетель, и подружайка, и незнакомка, такая мелочь роли уже не играла. На сайте школы нашлась туча фотографий с мероприятий, из классов, из столовой, мол, поглядите на нашу чудесную школьную жизнь. Митси, такая, какой Хезер ее помнила, была на десятках фото: в окружении подружек в столовой, с помпонами в форме группы поддержки, на трибунах, держащаяся за руку с парнем… С выступлением группы поддержки нашлось видео, на нем тоже была Митси. Фигура, лицо, прическа — все абсолютно такое же, как помнила Хезер. Треугольные очки-лисички — и те один в один! И привычка поворачиваться к камере правым боком… Сколько копий было сломано об этот ее загон! Митси считала, что ее рабочая сторона — правая, Хезер с этим отказывалась соглашаться и бесилась, что нельзя просто сделать фотку на память, нужно обязательно оказаться с нужного ракурса. Может, сестра? Кузина? Племянница? Просто кто-то очень похожий? Ну не настолько же! Выругавшись, Хезер порылась в закромах своей файловой помойки и нашла свой фотоархив из колледжа. Куча селфи, в том числе парные с Митси, с правильной стороны всенепременно, с правой. Фото с выпускного: взявшись за руки, скачут в мантиях в центре кадра, подбрасывая шапочки чуть не под потолок, визжат от восторга. И Митси точно такая же, как на школьном сайте. Блеск! Минуточку! И правда, такая же! Окрыленная смутной догадкой, Хезер снова полезла в школьные фото. Ну точно же! Вот, получите и распишитесь, скачет, ровно как на выпускной фотке, не в мантии — в чирлидерской форме, вместо чепчика под потолком — помпон в небе, Митси радостно орет. Поза один в один, лицо, разворот, даже расположение на кадре — все совпадало до пикселя. Различалось окружение: вместо просторного зала — стадион, люди вокруг Митси другие, даже за руку ее держала какая-то другая девица-чирлидер, даже близко не похожая на Хезер. Совпадение оказалось не единственным. Каждое третье фото Митси на школьном сайте было и в архиве Хезер. И у нее, и среди школьных снимков попадались такие, которые встречались только в одном из источников, но одинаковых фотографий хватало. Сначала журналистка решила, что школьный сайт вместе с фотографиями были липой. Убедительной, правдоподобной, качественной — но липой. Эта версия упрочила бы предположение, что Митси имела отношение к пропавшей Эмбер. Возможно, отмазка про школьницу родилась давно, а слепить правдоподобный школьный сайт отнюдь не задача со звездочкой, равно как и пропихнуть подделку в топ поиска. Возможно, средств семьи Митси хватило бы и утопить оригинальный сайт или, скажем, впихнуть липовые фотки среди настоящих. Косвенные признаки указывали, что сайт выбран правильно, а любимая программулина не нашла следов фотомонтажа ни на одной из полутора десятков случайных фотографий. В порядке бреда Хезер проверила на вшивость и свои фотозакрома. Ну мало ли, может, она вконец спятила — с ее образом жизни не удивительно! — может, у нее полжизни раздвоение личности, или шиза, или бред, амнезия в конце-то концов. Может, она маньяк, а эти фотки — сувениры. Да мало ли, чем объяснить кучу подделок на собственном диске! Но нет, и ее фотографии оказались подлинными. Да как так-то?! Рехнуться можно! Фотографию с выпускного, помнится, размещали и на сайте универа. Тоже подлинник. Твою ж мать! Устав, ломать голову о пресловутую Митси, Хезер позвонила в свою альма-матер: дело о пропаже студентки могли помнить в администрации. Удивительно даже, что это как-то прошло мимо нее самой. Вроде, жили в одной общаге — по документам, во всяком случае — учились на одном направлении, в одно время. Угораздило же так закрутиться… Ни администрация, ни комендант общежития, никто из преподавателей Эмбер Марию Питерс не помнили вообще. Ни одну из Эмбер Марий Питерс. В принципе ни одной студентки с таким сочетанием имен и фамилии. Пусть никто не помнил ее в колледже, но существовали вполне задокументированные подтверждения ее учебы: многочисленные счета, возврат части средств в рамках материальной поддержки талантливой осиротевшей студентки, письмо о зачислении, диплом. Собственные сканы, а иногда и официальные цифровые копии, а то и оригиналы всего этого добра, разумеется, лежали в закромах Хезер — она вообще сохраняла в цифре все копии любых своих документов. У всех этих бумаг были номера, у некоторых — еще и даты. Она позвонит еще раз, но будет умнее: не станет представляться журналистом, расследующим висяк десятилетней давности, скажется кадровиком, проверяющим на вшивость соискателя. Нужно только найти телефон: со своего собственного она звонила только что, заколебала кучу народа, могут и не ответить. На такой случай у Хезер был еще один телефон, с двумя симками, чтобы наверняка, но сегодня наперекосяк пошло все, и журналистка, вопреки обыкновению, оставила мобильный в номере. Непростительная небрежность: не только потому, что запасной телефон — рабочий инструмент, и в ее деле мог пригодиться в любой момент, и ведь пригодился же! В памяти хранилось достаточно, чтобы любой недоброжелатель смог это использовать. Но сегодня случилось таким, каким случилось, и оставалось только надеяться, что неудобства, связанные с поиском чистого телефона, останутся наибольшей из проблем. Хезер выскочила в коридор, как ошпаренная. Мобильник можно и одолжить, если успеть застать хоть кого-то в здании: пока она разбирала, что пригодится, а что — нет, пока читала, пока названивала, пока психовала, наступил поздний вечер. Да ее бы выпроводили уже двадцать раз, если б в архиве не дежурили круглосуточно! Дежурный, поворчав, что кто-то все еще шастал на подшефной территории, посетовал, что его телефон посел, а зарядка осталась дома. Журналистка метнулась было в другой коридор, но не успела — схлопотала некстати открывшейся дверью по лбу. Хезер отшатнулась, потирая набухающую шишку и шипя проклятия. Из-за двери поспешно появился какой-то мужчина. Поправочка, еще какой мужчина: открывший дверь был высок, хорошо сложен, дорого, слегка старомодно, но с шиком одет. На нем был шоколадный, едва пурпурный, отливающий серебром пиджак, приглушенно-фиалковый, очень темный тесный жилет, узкие брюки со стрелками, пыльно-лиловый шейный платок. Каждая пуговица с монограммой, узконосые ботинки вычищены до зеркального блеска. У него было вытянутое лицо, высокий лоб, четко-очерченный, очень правильный нос, посаженные близко, но не слишком, спокойные светло-голубые глаза, низкие брови, высокие выделяющиеся скулы, ямочка на подбородке. Гладкие волосы рассыпались по плечам, змеились по пиджаку ниже лопаток. Блондин, хоть и темный, и слегка в рыжинцу. — Не ушиблись? — Спросило прекрасное видение, по чистой случайности неудачно открывшее дверь. Голос его был глубоким и бархатистым, интонации — вкрадчивыми. — Может, пройдете в мой кабинет? Уверен, там найдется что-нибудь холодное, приложите ко лбу. — Мобильник, — оторопело вспомнила Хезер. — Можно одолжить ваш мобильник?

***

Великолепный незнакомец оказался ни много ни мало мэром Гардинии. Представился Альфредом Миллсом. Любезно одолжил телефон и настоятельно рекомендовал приложить ко лбу стальную пепельницу. Хезер не стала отказываться от пепельницы и выяснила, все, что собиралась, пока ее держала. Итак, все ее документы в системе были: от «поздравляем, вы приняты», до диплома, через все промежуточные курсачи и чеки. Студентку, которой все это добро касалось, никто не помнил. Ни в списках поступивших, ни в списках выпустившихся, ни среди отчислившихся в течении тех лет обучения она тоже не значилась. «Ошибка, наверное, — отмахнулись от Хезер, указавшей на эти несостыковки. — Документы в базе есть, нанимайте спокойно». Ошибка, видите ли! — Как это понимать? — Осведомился мэр, забирая свой телефон и пепельницу. — Тянет на преследование. На кадрового сотрудника, коим представились, вы не похожи, да и вопросов таких они не задают. Назовите хоть одну причину, почему мне не следует немедленно позвонить в полицию. — О! Ну, я журналист, веду расследование, у меня даже с собой удостоверение. Полученные мной данные не позволяют установить местоположение человека, никак. Ни где живет, ни где работает, вообще. И даже жизнь испохабить не дают. Ну, ладно, если подойти к вопросу с фантазией, для этого даже кличку любимой собаки можно использовать, но в целом-то, ну вы поняли. Ах, да, и это были мои документы. И они в порядке, а я, кажется, нет. — Кажется, у вас был сложный день, — заметил Альфред. — Не хотите пропустить по стаканчику? — Почему бы и нет? — Пожала плечами Хезер. — Вы всем, кого сшибли дверью, предлагаете выпить? — У меня редко случаются инциденты с дверьми. Кальвадос или бренди? — На ваш вкус. Альфред неопределенно хмыкнул, достал из шкафа два гладких пузатых бокала на приземистых ножках и массивную округлую бутыль, разлил немного в оба, приглашающе придвинул один из фужеров ближе к гостье. Хезер взяла свой в руки, блаженно принюхалась, легонько коснулась второго бокала бочком собственного и отхлебнула. Лишь сделав глоток, она вдруг осознала, что Альфред промедлил, не отхлебнул сам, даже не поднес бокал к лицу. В сознание закрались нехорошие мысли, сердце пощекотал страх. Но додумать их до конца, испугаться как следует, Хезер не успела — голову пронзило болью раньше. Все ее естество содрогнулось от нахнынувших, как цунами, воспоминаний, разбивающих, сминающих, сметающих почти все, что она знала о своих первых восемнадцати годах жизни. Наваждение прекратилось так же быстро и резко, как и началось. Хезер обнаружила себя скомочившейся, съежившейся в кресле. Продышавшись, она подняла голову. — Ну здравствуй, моя хорошая.