Зов пустоты

Запереться в собственной комнате было откровенно хреновой идеей. Ещё более хуёвым решением было лечь спать, не открыв заранее окна нараспашку. Спать с некоторых пор Драко может исключительно в мерзлоте. Исключительно в минусовую температуру, чтобы пар изо рта и колотящая дрожь даже под двумя одеялами. Чтобы собственную глотку забивало собачьим холодом, вместо жалкого сдавленного скулежа сквозь сон. Чтобы трахею арктическими льдами сковывало до онемения, вместо лихорадочно рвущегося и неё: прости-прости-прости. Прости, Гойл. Прости, что не спас, не успел, не вытащил. Не умер вместо. Не смог. Черт бы побрал эти глупые принципы Малфоя. Его глупую привязанность к семье. Его глупые амбиции и глупого, блядь, Поттера, протянувшего ему свою руку. Себя, блядь, глупого, который эту протянутую руку схватил. Ведь так глупо умирать молодым. Так глупо умирать за чьи-то чужие принципы. За чью-то чужую — далеко не самого Драко — войну. И это Драко понял слишком поздно. Это Драко понял, когда задыхался едким дымоганом и болтался позади Поттера, не давшего ему сгореть. Это Драко понял, когда по самую глотку увяз в собственных неправильных выборах. И его — несмотря на эти выборы — из адского пламени за шкирку вытянул тот, против кого Малфой всю жизнь боролся. Тот кто умудрился выжить сам и Драко выжить вынудил своим поступком. Сейчас же, когда в комнате душняк, а не минусовая — приходит к нему совсем другой человек. Которому так, как Драко — не повезло. Которого не спасали и руку ему не протягивали. Который горит-горит-горит и Драко сжигает заживо. Перед которым Драко вечности прощение вымаливать. От которого он только холодом и спасается, а сегодня вот, блядь, забыл. Забыл, ведь от взгляда Поттера на том сраном поле, решил как можно быстрее сбежать во сны. Сбежал, блядь. Из одного кошмара в другой — браво, Драко. Как всегда блестяще проебался там, где это было практически невозможно. От осознания, что это всего лишь сон — лучше нихрена не становится. А вот хуже — вполне себе да. Потолок в комнате вылизывают лезвия пламени. По стенам стекает ртутная копоть, что собирается у Драко прямо под ногами и пошевелиться он не может. Может он только с животным ужасом чувствовать, как огонь остервенело вгрызается в кости, как огонь плавит кожу, как огонь разъедает мышцы, но никак его не убьет. Огонь живой. Огонь приближается — и в этих адских очертаниях угадывается до внутреннего воя знакомая фигура. Фигура, которая неотступно всю жизнь за Малфоем следовала. Которая неотступно из-за глупости Малфоя эту жизнь отдала. И когда до Драко остаётся всего-то пара жалких шагов — Гойл на колени обессиленно валится. Гойл смотрит пустыми глазницами, полными ужаса. Гойл кричит так, как кричал тогда. У Гойла кожа с лица и рук кровавыми пластами на пол соскальзывает, а Драко из-за этого скатывается в истерику. Драко просит его простить, но изо рта рвется лишь булькающий хрип. Драко захлёбывается гарью. Захлёбывается собственным обречённым криком, когда открывает глаза и вскакивает с постели. У него лёгкие горят и он отхаркивает фантомный выхлоп угарного газа, когда оказывается ровно на том же месте, где секунду назад стоял Гойл. После гореть начинают и щёки из-за солёной влаги. Драко предпочитает думать, что глотает слёзы исключительно из-за приступа кашля. Драко предпочитает не замечать очевидного. Драко предпочитает обманывать себя, говоря, что всё в порядке и завтра он это забудет. Завтра, когда горизонт охватит оранжевым исцеляющим солнцем и мир больше не будет пугающе-темным. Когда Драко окажется среди живых и вечно галдящих студентов. Когда сможет наконец продышаться чем-то помимо палённого мяса и смрада жженых волос да кожи. А сейчас ему пора навестить Снейпа. Пора на уличный холод, ведь Драко колотит лихорадкой — его до сих пор сжигает изнутри. Он даже не смотрит на время, когда покидает комнату. С удивлением обнаруживает, что не натыкается ни на кого в гостиной — ведь его явно нечеловеческий вой должны были слышать даже на астрономической башне. А потом с облегчением вспоминает, что ещё до битвы наложил оглушающие чары на комнату, в которую старается заглядывать пореже. Ведь живого Гойла, с которым он её делил — там больше нет. Теперь там Гойл мёртвый. На ночном морозе дорожки соли стягивают кожу точно так же, как ту стягивает обычно кровь. Только вот кровью истекать вовсе не стыдно. И плевать, что Малфою прямо сейчас позориться явно не перед кем. Хотя — Снейп такого бы не оценил. И, пожалуй, он — это хороший повод всё же сглотнуть ком, застрявший в глотке и грозящийся эту самую глотку изнутри костьми наружу выпотрошить. Примерзшая к земле морось недавнего снега разрывает округу громким хрустом, пока Малфой несётся в сторону запретного леса. Под плотной подошвой ломаются окоченевшие иглы травинок и от чего-то самого Драко начинает ломать оглушающим желанием свернуть. Пойти в совершенно другую сторону. В башке растекается иррациональная мысль: на озере лучше. Этой мыслью пронзает до самого позвоночника. Цепляет крюком за нутро и тащит туда с такой силой, что Малфой еле успевает увернуться от дерева, едва в него позорно не впечатавшись. Ловец года, хули. Гордость команды Слизерина. Если бы его сейчас вот таким увидели — поперли бы из квиддича нахрен. Ещё на подходе к озеру, гортань царапает холодом настолько прошибающим, что на мгновение Драко даже жалеет, что не захватил с собой мантию потеплее. А потом вспоминает, что жалеть себя удел слабаков. Он не слабак, не-а. Он просто сломанный. Неправильный. Избравший не тот путь и быть может немного трусливый — хотя признать это слишком уж трудно. И если когда-то в жизни до трусости он всё же опустился, то до слабости нет — не в его это стиле. Не в стиле воспитания отца. Когда Драко выходит напрямую к дощатому пирсу — ветер поднимает с глянцевой глади воды белый туман, рассеивает его под ногами, уплотняет им и без того густой воздух. И это на самом деле то, что ему и требовалось. Его лёгким, по крайней мере — потому что в тех Драко до сих пор слишком уж реально ощущает обугленные крупицы чужой плоти, осевшие на стенках. Первый глубокий вдох отдаётся тупой болью в межреберье. Второй Драко втягивает в себя со зверской жадностью, прочно забивая на то, как в спазме жмёт диафрагму. А третьим он унизительно давится, только сейчас замечая следы на тончайшем слое снега. Следы не свои. Свежие. Которые ведут прямиком в лодочный домик. Драко в нём и не был никогда — такой необходимости тупо не возникало. Избалованным мальчишкам такое не интересно. Только вот Драко больше не избалованный. Больше не ребенок. И явно не переломится, если один раз всё же туда заглянет. Проблема Драко в том, что решения он принимает поспешно. И поспешно в них вляпывается. Точнее — в их последствия. Потому что заходя в едва ли уютное помещение с сияющими пробоинами между деревянными балками — эти последствия он застаёт сидящими прямиком в одной из покачивающихся лодок. Хотя, больше похоже на то, что застают Драко именно они. Застают с палочкой наготове, которая указывает ровно на грудину Малфоя. Застают остекленевшим неморгающим взглядом. Застают наверняка с той самой безнадежной решимостью в глазах, которую видел лорд в последнюю секунду своей жизни. Которую мгновенно шлифует не то облегчением, не то недовольством, когда Поттер хмурится, приглядываясь и Малфоя в полутьме вроде бы узнает. И то — не факт. У Поттера явно проблемы с башкой, раз он так на каждого реагирует, кто его случайно — Малфой, блядь, клянётся, что случайно — находит. У Малфоя явно проблемы с инстинктом самосохранения, раз он упрямо ломится внутрь, несмотря на очевидную угрозу и всё ещё слепо вскинутую палочку. Очевидно ведь, что Поттеру ничего не стоит произнести непростительное, которое Малфоя на тот свет отправит. Очевидно — Малфой на это плевать хотел. Очевидно — спятивших в лодочном домике, на один квадратный метр — больше, чем в отделении для психов в Мунго. Целиться Поттер всё же перестаёт. Вздыхает, медленно опуская палочку, но из рук её не выпускает, словно в любой момент готов ей воспользоваться. Жест этот скорее инстинктивный, чем угрожающий. Дёргает плечом неловко и быть может, Драко только кажется, но косится он теперь как-то… виновато? Словно этот идиот виноват, что ещё совсем зелёным пацаном был втянут в войну. Словно виноват в том, что потребность защищать себя становится ключевой даже в таком месте, как Хогвартс. Словно Драко до него есть хоть какое-то дело, что он сейчас стоит и об этом на серьезных щах размышляет. Надо бы прекращать ходить по дурацким местам. Встречать там дурацких людей. И думать об их дурацких реакциях. Поттер озирается, слово видеть Драко вот так, шатающегося в одиночку — для него вообще вне рамок понимания. Склоняет голову на бок и произносит голосом не то простуженным, не то сонным: — Если бы я не знал тебя достаточно хорошо, Малфой, подумал бы, что ты следишь за мной. Если бы Драко его не знал достаточно хорошо — подумал бы, что Поттер на этой привязанной к причалу лодке спал. Но какой идиот будет тащиться в ночь на адский мороз, чтобы тупо вздремнуть? Это ж, блядь, бессмысленно. Бессмысленно для кого-то, кто не Поттер, видимо. Кто, видимо, не разучился спать как и раньше — в тепле кровати и родных стенах. Кто, видимо, не шлялся целый год хер знает где, и хер знает на чём спал. А спал ли вообще? Кто, видимо, демонов своих убаюкать никогда не пытался этой умиротворяющей качкой ледяного озера. Кого, видимо, Малфой от части понимает, раз всю эту логическую цепочку в башке построил. Которую, пожалуй, как можно скорее нужно прервать, потому что ну его к мерлиновой матери — мало ли куда она Драко вообще привести может. Себя же он приводит в относительно прежний вид — вздёргивает подбородок и смотрит на Поттера свысока. И сам, блядь, удивляется насколько чужим теперь это движение кажется. Насколько оно теперь не его. Насколько невыносимо хочется просто устало расслабить плечи и растереть шею. Но. Но Малфой и так себе с Поттером слишком многое позволять стал. Слишком это противоестественно. Слишком это самой сути Малфоя противоречит. И он бросает надменно, стараясь хотя бы в интонациях себе прошлому не уступать: — Не обольщайся. Ты меня и так едва знаешь. На деле выходит едва ли не наоборот. Нынешнего себя не знает именно Малфой. Он с собой только знакомится. Только начинает с собой уживаться и не факт, что уживётся вообще. Не факт, что не заведет себя в ещё большее дерьмо, тупо потому что — ну да, Малфой на многое способен — опыт у него есть. Возможно, изменения эти замечает и Поттер. Потому что смотрит он как-то сложнее. Как-то глубже. С какой-то нетипичной для него болезненной заинтересованностью. С любопытством. А потом выдает то, чего Малфой не ожидает вовсе: — Как давно? Выдает полный бред. Малфой ведь упоминал о сумасшествии? Видимо, этого гриффиндорского кретина на прошлом занятии ЗОТИ всё же хорошенько приложили башкой о стену. Возможно — не один раз. Возможно — не только на ЗОТИ. — Не понимаю о чём ты. — Малфой руки на груди скрещивает и защитном жесте. Ему вот этим заразиться не хочется. У Поппи наверняка от идиотизма зелья нет. А ещё оно наверняка не лечится. И быть может, Поттер всё же овладел наконец таки оклюменцией, а возможно — он снова вот так с нихуя угадывает. Но усаживаясь поудобнее и взъерошивая свои без того лохматые волосы — он хрипит: — Ты не тупой, а я не слепой. Ты всё понимаешь, а я всё вижу. Даже если не хочу видеть. — он замолкает, демонстративно снимая очки и протирая их рукавом мантии. Снова хмурится, но теперь уже слепо. Так же слепо и безошибочно быстро, вдруг находит глаза Малфоя, впиваясь в них своими безднами. — Так что — как давно у тебя кошмары, Малфой? Безошибочно и слепо он находит не только глаза. Он находит то, что болит. То, что Малфой старательно укрывает в себе. То, что Малфой прячет за фальшивыми ухмылками и ледяными взглядами. То, что Малфой прячет за деланным равнодушием: смотрите, я в порядке. Верите? Видите? Хоть кто-нибудь, ну. Кто-нибудь, посмотрите уже, пожалуйста, блядь. Кто-нибудь. Видимо, что бы видеть что-то по-настоящему — Портеру очки не нужны. Видимо, он не настолько слеп, насколько Малфой думал. И на это срабатывает защитная реакция. Привычная, вообще-то, реакция Драко. Срабатывает кривой оскал, едва напоминающий полуулыбку. Срабатывает ироничная издёвка в голосе, который Драко едва удерживает, чтобы тот не раскололся страхом своё сокровенное Поттеру случайно выдать: — Увлёкся в кои-то веки прорицаниями и в лучших традициях Трелони видишь то, чего нет? Он чувствует, как мышцу у верхней губы тонко дёргает. Чувствует, как замирает под чужим изучающим — точно Поттер его под микроскопом разглядывает. Точно препарирует, роется во внутренностях грубо и быстро. Больно. Чувствует, как тот внутри Драко что-то всё же находит, потому что удовлетворенно кивает косматой башкой — а Драко так и остаётся со вспоротой грудиной стоять и зашивать обратно его никто не собирается. Потому что взгляд Поттер наконец отводит, а потом и вовсе валится на спину, распластавшись на дне лодки, и только после говорить начинает: — Сужу по себе, только и всего. Я прихожу сюда потому что не могу спать. А если и засыпаю, то мне снятся те, кого больше нет. — голос его тихий, его едва туманом не глушит. А Малфой в это тихое и кажется искреннее зачем-то внимательно вслушивается. — У них слишком много вопросов, на которые я ответить не могу. Поэтому вместо мертвецов во снах, я посещаю мертвецов на кладбище. А потом иду сюда. Драко хочется стряхнуть с себя эту непозволительную поттеровскую исповедь, как он когда-то стряхивал грязь с брендовых шмоток. Хочется надменно бровь вздернуть и откровенно над Поттером поржать. Позлорадствовать. Включить ту мразь, которой был все эти годы. Которая так в нём за все эти годы и не прижилась. Хочется рыкнуть на этого зарвавшегося придурка, что нихрена он не прав. Нихрена он не знает. Нихрена это не правда, блядь. Только вот — он прав. Только вот — он знает. Правда. А от правды Малфой всегда убегал семимильными. Сегодня вместо очередного бессмысленного забега — он своими брендовыми тряпками протирает пол, усаживаясь прямиком на обмерзшие доски. Вместо этого он подаётся чуть вперёд, чтобы Поттера получше видеть. Вместо этого он спрашивает обессиленным шёпотом: — И что твои эти мертвецы… Они приходят к тебе изуродованными смертью, или… И затихает. Не потому что слов подобрать не может, а потому что практически слепнет от внезапного секундного воспоминания. От внезапного жжения по стенкам сосудов, словно Гойл где-то рядом. Словно Драко опять огнем заживо жрать начнёт. Он лихорадочно цепляет взглядом всё, до чего дотянуться может, только бы отвлечься. И всё до чего он дотягивается — это Поттер. Всё на чём он фокусируется — его незнакомо-огрубевшие движения, когда тот заводит руки за голову и в собственной голове тут же мелькает мысль: он своих мертвецов не боится. В отличие от Малфоя. Что, собственно, Поттер и подтверждает, рефлекторно потирая шрам: — Когда как. Чаще всего точно такими, какими я их находил под завалами. — он жмурится с силой, словно видит их прямо сейчас, наяву. Перед собой, а может и совсем рядом с Драко. Может, Драко их тоже чувствует, но виду уж точно не подаст. Уж точно не будет думать о том, что по коже ползут ледяные мурашки от четкого ощущения чьей-то руки, смыкающей пальцы на шее. Уж точно не будет гадать чьи это пальцы, потому что вариантов слишком много. Слишком много погибших. Слишком много по его вине. — Какими их видел среди кучи других тел там, в холле, помнишь? Поттер кидает на него быстрый ожесточенный взгляд, в поисках хоть какого-то раскаяния. В поисках памяти о тех, кто вообще-то должен был жить. Возможно — долго. Возможно — счастливо. Возможно, Поттер то раскаяние, которое глотку Драко прочной удавкой затягивает — находит. А может и по-настоящему видит эту удавку, потому что сам к своей шее тянется, распуская шарф, точно его душит тем же. Малфой себя утопленником чувствует. Кажется, если сейчас рот откроет — выхаркает горькую болотную муть вместо слов. Вместо вопроса, на который ему отвечать было некому. Не с кем Драко было обсуждать мертвецов, которые где-то в личном аду его поджидают. Которые его… Ай, да хуй с ним. Малфой и так себе с Поттером слишком многое позволяет. Позволит ещё чуть-чуть: — Они тебя просят о чём-нибудь? Вопрос звучит глупо. Глупо вообще было спрашивать об этом Поттера, ведь он молча пялится в потолок. Или сквозь него смотрит — Малфой в душе не ебёт что с его-то зрением без очков там можно так долго выискивать. Глупо было самому искать ответы у того, с кем Малфоем если словами и обменивался — то как минимум едкими. Как максимум — ну, он до сих пор помнит, как кровью на полу туалета истекал. Обмен заклинаниями, в котором Малфоя всухую вынесли. Глупо, но ответа он всё же ждёт. В лице Поттера что-то неуловимо меняется. И если бы Малфой не знал его достаточно хорошо, если бы не смотрел куда-то более внутрь, чем просто на лицо — не заметил бы. Но он замечает. Едва скользнувший по губам разлом улыбки. Едва растёкшуюся по роговице печаль. Едва слышимый выдох, с задержкой дыхания в пару долгих секунд, прежде чем Поттер голос подаёт: — Нет. — и от потолка он всё-таки отрывается. Всё таки Малфой оказывается на сотую долю интереснее гнилых досок, с которых комьями свисает паутина. Хотя, Драко не исключает, что с одной гнили Поттер просто перевел взгляд на другую. Просто увидел чуть больше, чем требовалось, потому что тот говорит следом. — А вот тебя, видимо, да. Информацию Драко в отличие от него переваривает медленно. И ответ какой-нибудь гадкий подыскивает тоже медленно. Вместо гадких в бошку лезут одни нейтральные. Вместо гадких лезет одна только правда, которую Малфой, как бы не пытался — удержать в себе почему-то не в состоянии: — Хреновая из тебя гадалка. — он хмурится, опуская глаза, но так и не затыкаясь, что сейчас было бы кстати. — Мои только рассказывают о том, как больно умирать. А потом кричат. — и на этом надо бы закончить. Надо бы встать, что Драко и делает. Надо бы поднять голову к потолку, ловя лицом затуманенный лунный свет и засовывая руки в карманы. Надо бы молча уйти, но Драко почему-то не может. Почему-то считает до пиздеца важным Поттера предупредить. — И если твои тоже начнут кричать, мой тебе совет, Поттер — не закрывай уши. Ни в коем случае не закрывай. Потому что после, даже без кошмаров — в твоей башке этот крик стоять будет. Чтобы ты уж точно услышал. И точно запомнил. И вот теперь, кажется, всё. Ему просто нужно было заработать хотя бы один жалкий плюсик к собственной карме, которая похерена настолько, что ни одним отбеливающим её не очистить. Это его от преисподней не спасёт, но будет весомым аргументом для самого себя — он хотябы попытался. А сейчас, когда он пытается уйти — слышит: — Это дружеский совет? Слышит короткий смешок, который вынуждает его остановиться. Который вынуждает его натурально оцепенеть. Потому что смешок этот не мрачный, не враждебный, не раздраженный. Он непривычно естественный. Лишенный подтекста, который Малфой лихорадочно пытается найти. Непринужденный и слишком уж лёгкий. Настолько, что им слишком уж легко пробивает что-то в самом Малфое. Очередная брешь насквозь. Только вот от неё боли нет. Она не жжётся. Не пытается Драко прикончить. И пока он не додумал что она вообще с ним сейчас делает — он с холодом отрезает: — Вражеское напоминание — на большее и не надейся. И не факт, что это адресовано Поттеру настолько, насколько самому себе.