умереть в твоих руках.

      - Живой!       Коробка наспех сброшена наземь, с неё осыпаются листья и фиолетовые лепестки. А больничная рубаха мнётся от объятий. Мышцы так болят от прикосновений и крепких обхватов чужих рук. Но внутри разливается волнующая теплота, как обезболивающее от всего плохого на свете. Но хрип невольно-таки вырвался.       - Ой, больно? Извини. - Ястреб отдаляется и пристально смотрит. Стали заметны небольшие ожоги на его лице вместе со шрамом. Он был одет в костюм. - Как ты?       - Ну...       Рука чешет затылок. А как он в самом деле? Плохо, ужасно, пусто, мерзопакостно. Но вот перед ним стоит Ястреб с улыбкой до ушей. В костюме. С двенадцатой коробкой. Столько понаписал ему, примчал в первый же день. Как тут ответить, что всё плохо?       Токоями бы многое отдал за такое внимание от учителя. И досталось оно ему большой ценой.       - Я ничего не помню.       - Это нормально, не переживай! Позже я тебе обязательно всё расскажу. Ты очнулся-то пару часов назад.       - Немного всё болит. А так, в порядке.       - Ещё бы не болело!       А потом они замолчали. Улыбка Ястреба поубавилась. Он поругал себя. "Ещё бы не болело", лучше ответа не мог найти? Идиот. У ребёнка вырвали причуду из самого сердца. Да и какой уж тут ребёнок. Он сдерживал сильнейшего врага на планете так долго, как герои из топ десятки не могли. И теперь он лежит перед ним весь перевязанный. Без причуды. Ещё говорит, что всё в порядке.       Ястреб отвернул лицо. Не надо Токоями видеть эту кислую мину.       Тут Токоями обомлел. В этом полуповороте Ястреба чуть стало видно его спину.       Земля из-под ног проваливается.       Неужели?       - Ястреб, твои...       - А? Ха-ха, да не переживай. Я уж привык за два месяца.       К горлу подкатил ком.       Потерять свою причуду и не заплакать не было сложно, но когда Ястреб, весь в ожогах и шрамах, без единого пёрышка стоял перед ним в костюме, без намека на вырезы для крыльев, это выворачивало наизнанку. И он стоит тут и улыбается, и цветочки дарит, и пишет письма. И в письмах ни раз не упомянул, что сам страдает без причуды. Стоит и улыбается, когда сам, наверное, чувствует себя не лучше.       Как же жаль. Как больно.       Прекрасная, богоподобная крылатая фигура испарилась навсегда. Та фигура, что вдохновляла на подвиги. Та, что стояла где-то в подсознании на конце пути, маня к себе ослепляющим светом, заставляя вставать после самых болезненных падений и стремиться к ней. Крылатая, богоподобная фигура, протягивающая руку со смехом даже в самом кромешном мраке, стоящая так близко и так далеко.       Пусть она светила не всегда, пусть подводила иногда, игнорировала, исчезала из жизни, но в том самом уголке разума она стояла. Молча, уверенно и неизменно. Далеко и близко.       Теперь её нет. Теперь это просто фигура с натянутой улыбкой, покалеченная, истерзанная, источающая мигающий слабый свет, как лампочка, которую клинит.       Токоями заплакал. Неслышно, жмурясь, стягивая одеяло в кулаке.       - Ну, воробушек. - Ястреб рывком потянулся в объятья, но остановился. Вместо - он осторожно положил руку на плечо. - Мы выиграли войну. Мы сделали свой вклад. Мы заплатили цену за мирное небо. Это честь для нас - лишиться причуд во имя мира. Слышишь? - Бубнил он тихо. Рука поднялась с плеча на макушку и гладила чёрные пёрышки. Слова как заученные. Он же сам себе их тараторил, когда изнывал от боли и сожаления. Верит ли он сам в них до конца?       - Но как же теперь... ты больше не взлетишь? - С потоком горьких слёз, он вобрал мужество и повернулся к лицу Ястреба.       - Не взлечу. Но на этом не заканчивается жизнь, так ведь? - Ястреб приложил ладонь к щеке Токоями.       - Но ты же Ястреб! Ты должен летать! - Он схватил запястье, трепетно держащее его щёку.       - Токоями, не плачь, у тебя тахикардия начинается. - Поспешно найденные Ястребом на прикроватной тумбе салфетки касаются плачущих глаз. - Сейчас медсестра прибежит и выгонит меня, успокаивайся. Я и так сюда только взяткой зашёл.       Кто бы как ни называл Ястреба: раздолбай, грубиян или хвастун, - вот он на самом деле. Тот, кто будет улыбаться в глаза, как бы ему самому ни было больно. Это разбивало сердце.       Токоями не отпускал запястье, что всё еще гладило его по щеке. Он сжимал его с такой силой, что плечелучевая мышца изнывала от боли. Чёрные, как ночь, перья переливались от игры света, перебираясь в пальцах Ястреба. Запястье в браслетиках, как всегда.       Эта рука, не раз вытягивающая из пучин одиночества в прошлом, снова кажется единственным маяком в кромешной тьме. Может, свет этой уже не крылатой фигуры не совсем погас? Может, так только показалось? Может, вот как сейчас, за неё можно будет держаться и дальше?       На минуту почувствовалось, как внутри выстроилось что-то надёжное и крепкое. Оно рухнуло тотчас. А если он завтра снова не перезвонит? Сколько раз казалось, что вот уже всё твёрдо и спокойно, и он исчезал с горизонта, будто никогда ничего не говорил. Будто никогда не внушал ему чувство стабильного присутствия и опоры.       Без единого слова оправдания и предупреждения, исчезал с горизонта, будто никогда не существовал.       Токоями отпустил его запястье. Рука Ястреба перестала гладить по щеке и закрыла собой руку Токоями. Они затихли. И Ястреб очевидно искал слова и собирался что-то сказать.       - Токоями, ты знаешь...       - Время посещения давно закончено! Пациенту нужен отдых.       Их сложенные друг на друга руки мгновенно превратились в рукопожатие.       - Ладненько! Отдыхай. Скажи только: суши или курица? Я закажу тебе доставку в палату.       - Никаких доставок в палату! У пациента строгая диета.       Ястреб собрался уходить, подмигнув Токоями и тихо сказав:       - Всё равно напиши мне, что хочешь. Я решу!       Спина в строгом пиджаке удалилась из палаты под ругань медсестры на посещение без разрешения. Он примчал после какой-то конференции или собирался на неё, иначе было бы странно видеть его в костюме. Во всём это было что-то чужое. Серьёзные шаги, бескрылая, голая спина.       Медсестра заменила букет, что стоял на тумбе, на новый. Она с любованием поправляла цветочки. На пальце было кольцо, она замужем. Её муж дарит ей цветы?       Незабудки переливались то в синий, то в сиреневый. То в тёплый оттенок, то в холодный.       Тёплый. Холодный.       Ястреб теперь всегда будет таким заботливым? Или это бонус возмещения за потерю причуды и адскую боль?       Колёсики развозного столика с едой зашумели, заезжая в палату. На столик перед кушеткой выставили тарелку с супом и воду. Они не врали, сказав о строгой диете.       Аппетита не было совсем. И дело даже не в том, что суп выглядел совсем непривлекательно. Просто каждое движение приносило боль, и вся смесь эмоций внутри совсем не давали места аппетиту.       Уведомление.       Ястреб:       ( 🍣 ??? 🍗 ???)       /

Токоями:      

( нельзя. )      

\      

      Ястреб:       ( 🙄 )       /              ( Тогда фруктовую корзину? Ты же любишь яблоки )       /

Токоями:      

( я не хочу ничего есть. )      

\      

      Ястреб:       ( Что?! Надо было мне остаться и покормить тебя с ложечки. )       /       ( Как наставник приказываю насыщать организм силой! )       /       ( Пообещаешь?🥺)       /

Токоями:      

( ок. )      

\      

      Лишь обожание Ястреба двигало съесть этот суп. Неровно нарезанная морковь, твёрдые куски картофеля, какая-то зелень. Хотелось блевать. Хотелось бы блевать даже если бы на месте супа были злополучные суши или курица или фруктовая корзина.       А в палате светло. Тёмная Тень мог бы выглянуть и слёзно попросить поесть. Тёмная Тень мог бы поговорить с ним об этой невыносимой физической боли. Потому что только он мог бы понять на все сто процентов.       Какой мерзкий суп.       Уведомление.       Ястреб:       ( Ешь? )       /

Токоями:      

( да. )      

\      

      Токоями выслал ему фотографию наполовину пустой чашки. Больше осилить он не смог.       Только потом дошло, что выше в чате ещё куча непрочитанных сообщений. Но это всё потом. Завтра. Сейчас так хочется спать.

Токоями:      

( я ухожу спать. доброй ночи. )      

\      

      Глаза закрылись сами, телефон упал экраном вниз, и палата поглотилась гробовой тишиной.       Ястреб:       ( Спи, малыш. Я уже по тебе соскучился. )       /       Это уведомление никто не услышал. И вскоре пузырёк сообщения наполнился другими буквами.       Ястреб:       ( Спокойной ночи! ) изм.       /